Роберт Шекли 
Лавка старинных диковин (сборник)

Текст предоставлен издательством
«Лавка старинных диковин : рассказы / Роберт Шекли.»: Азбука, Азбука-Аттикус; Санкт-Петербург; 2014
ISBN 978-5-389-08703-3
Аннотация

Созвездие классиков фантастического жанра – одно из самых ярких в нашей Галактике. И невозможно не заметить в нем звезду по имени Роберт Шекли: она лучится живым добрым светом и весело подмигивает нам. Смелое воображение, тонкий юмор, подчас немного самоиронии и абсурда и неисчерпаемая, поистине космических масштабов любовь к людям – вот инструментарий, которым долговязый американец с задумчивым теплым взглядом проторил дорожку к нашим умам и сердцам. Большинство рассказов, вошедших в этот сборник, на русском языке публикуются впервые.

Роберт Шекли
Лавка старинных диковин

© Н. Абдуллин, И. Богданов (наследник), С. Гонтарев, В. Заря, Д. Кальницкая, Г. Корчагин, Д. Могилевцев, А. Петрушина, С. Удалин, В. Хобот, перевод, 2014
© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2014
Издательство АЗБУКА

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав. 

Как на самом деле пишут профессионалы

Подобно большинству писателей-фантастов, сначала я был запойным читателем. Несколько позже, будучи уже не только фэном, но и начинающим амбициозным автором, я пожелал узнать: а как на самом деле работают писатели-профессионалы? Как они вынашивают идеи, рож дают сюжеты, преодолевают всяческие трудности? Теперь, по прошествии двадцати пяти лет, я кое-что знаю об этом.
В том, что касается подхода к своей задаче, писатель-профи – неисправимый индивидуалист. Если вы принадлежите к мизерному числу везунчиков, для вас все относительно просто. Вы придумываете идею, она в свою очередь предлагает сюжет и героев, а после этого остается только сесть за пишущую машинку и выдать на-гора рассказ. Позволив ему отлежаться несколько часов, вы исправляете орфографические и грамматические ошибки и получаете сплошь исчерканную рукопись, которую в таком неряшливом виде отдавать в издательство нельзя – надо перепечатывать. Но наконец вы худо-бедно свое дело сделали.
Именно так я поступал на раннем этапе моей карьеры. Если бы меня спросили, что требуется для успешного написания рассказа, я бы ответил: создать серьезную проблему, отвести ограниченный срок на ее преодоление и пригрозить крайне тяжелыми последствиями, если герой не справится. Все легкие пути к достижению цели вы для него наглухо перекрываете. Бедняга предпринимает то и это, но любые усилия приводят лишь к тому, что он оказывается по уши в неприятностях; время на исходе, а он до сих пор не одолел злодея, не спас красавицу, не раскрыл тайну инопланетной цивилизации. И кажется, не миновать трагического конца, близится подлинная катастрофа. Но в самый последний момент вы бросаете ему спасательный круг.
Как это выглядит? А героя внезапно осеняет гениальная идея, и он справляется с проблемой тем или иным логичным способом, вполне адекватным ситуации, но почему-то ранее ускользавшим от его внимания. Если вы все проделаете на совесть, читатель воскликнет: «Ну конечно! Как же я сам не додумался?!» Останется быстренько оформить концовку, и дело в шляпе.
Таким вот прямолинейным подходом грешат многие мои ранние рассказы. Постепенно ко мне пришла утонченность, но вместе с ней пришли и сложности. Работа заметно тормозила, и надо было искать пути решения проблемы.
Я поинтересовался опытом моих коллег, их индивидуальными методиками. Например, Лестер дель Рей при знался, что сначала пишет в голове – слово к слову, предложение к предложению – и на эту умственную композицию тратит месяцы, а то и годы. Лишь когда произведение полностью созрело, он идет в свой кабинет (видели бы вы эту клетушку, оборудованную в его гостиной; чулан для швабры куда просторнее и чище), втискивается туда, с полки переносит себе на колени пишмашинку – все, он намертво прикован к рабочему месту. У него под рукой бумага, карандаши, сигареты, пепельница и вентилятор, чтобы не задохнуться. Лестер там как в поставленном на попа гробу – и от того, что он не покойник, ему нисколько не легче.
Филип Класс, более известный как Уильям Тенн, в ту пору изобрел немало способов повысить производительность труда. Делалось это в рамках борьбы с творческим кризисом, цепким и беспощадным, как боа-констриктор. Мы с Филипом часто и подолгу обсуждали наши писательские проблемы и однажды придумали метод, способный выручить двух авторов разом. Он был совсем прост и требовал лишь съемной квартиры, письменного стола, пишущей машинки и массивного дубового стула, оборудованного цепью и висячим замком. Трудиться предстояло по очереди. Скажем, пора писать рассказ Филу. Я приковываю его к стулу, конечно оставляя свободными руки, чтобы мог печатать, ухожу, не внемля мольбам и угрозам, и не возвращаюсь, пока он не сделает условленный объем добротной прозы. После этого я занимаю его место.
Нам так и не довелось поработать по этой схеме, – наверное, не представлялось возможным найти стул, достаточно прочный, чтобы удержать манкирующего своими обязанностями литератора. Зато мы испробовали нечто другое. Договорились ежевечерне за ужином встречаться в Гринвич-Виллидже и предъявлять друг другу машинописные страницы. Кто не выполнил дневную норму, с того десять долларов!
План выглядел стопроцентно надежным, но серьезнейшие препятствия не заставили себя ждать. Стыдно же показывать незаконченную вещь, по сути – неряшливый черновик! Тогда мы додумались выкладывать рукопись на стол текстом вниз. Но при такой процедуре как узнаешь, свежак тебе показывают или нечто пролежавшее несколько лет в столе? На протяжении недели каждый из нас приходил с новеньким рассказом, но не давал коллеге его прочесть и требовал верить честному слову. А потом, как-то спонтанно, но к вящему обоюдному удовольствию, мы вернулись к изначальной практике, то бишь к пространным беседам о писательских делах.
Шли годы, и мой творческий кризис разрастался вширь, ввысь и вглубь. И однажды я понял, в чем проблема. Это все из-за жёны! Надо что-то предпринять в ее отношении, и жизнь наладится.
Через два развода я понял: жёны тут ни при чем.
«Нью-Йорк! – осенило меня затем. – Это ты виноват! Да как можно работать в столь неуютной среде! Мне подавай теплое солнышко, блистающий морской простор, оливковые рощи и одиночество».
И я перебрался на остров Ибица. Снял трехсотлетний сельский дом на холме, с видом на Средиземное море. Там отсутствовало электричество, зато комнат было аж четыре и любая годилась на роль кабинета. Сперва я попробовал работать наверху, в красивых светлых залах. Увы, мне никак не удавалось сосредоточиться, слишком много времени я тратил на любование потрясающими видами. Тогда я перебрался вниз, где было сумрачно и сыро, а единственное крошечное оконце зарешечено на случай пиратского нападения. В этой темнице уже ничто не отвлекало меня, но и там я не смог работать – слишком уж сильно чадила керосиновая лампа.
Спустя какое-то время я нашел выход. И это был выход в буквальном смысле. Что меня заставляет вести противоестественный образ жизни, сиднем сидя в четырех стенах? И вот я на пляже… да только морока никуда не делась. Теперь мне досаждали палящее солнце и неуемный ветер, забивающий песком пишмашинку. Я попытался сочинять в тени дерева – оттуда меня прогнали мухи. Перебрался в кафе – там слишком шумели официанты.
Я отказался от красот Ибицы и переселился в Лондон, будучи убежден, что проблема моя коренится в отсутствии самодисциплины. А раз так, надо искусственными способами добиваться того, чем меня обделила природа. В произвольном порядке сейчас изложу несколько методов, которые мне удалось разработать.
Пребывая в творческом ступоре, я всеми правдами и неправдами уклоняюсь от писательской работы, – это понятно. Но чем меньше я пишу, тем меньше уверенности, что я вообще умею писать; по мере падения выработки усугубляется угнетенное состояние, и с каждым разом все страшнее приниматься за дело. Чем же разорвать этот порочный круг? Трудом, и только трудом, – такова жестокая правда. Если не хочу растерять литературные способности, я должен постоянно практиковаться в своем ремесле. Я обязан продуцировать непрерывный поток слов! Но как этого добиться в творческом кризисе?!
И вот однажды, пытаясь решить сию дилемму, я поклялся ежедневно писать пять тысяч слов. В смысле, не писать, а печатать. Объем текста – единственное ограничение, а сам текст может представлять собой все что угодно, даже откровенную чепуху. Пусть это будет нагромождение никак не связанных понятий, пусть это будет мое без конца повторяющееся имя. Хоть сдохни, Боб, но выдай эти пять тысяч слов за день!
Вам такая задача кажется простой? Уверяю вас, на практике все гораздо сложнее. Сначала шло как по маслу, но уже на другой день мой запас банальностей исчерпался досуха. А на выходе получалось примерно следующее:
«Ага, ну вот мы наконец и добрались… почти добрались до конца страницы. Давай, дружок, напрягись, осталось совсем чуть-чуть… Ура, есть страница! Это была девятнадцатая, а теперь начинаем двадцатую, она на сегодня будет последняя… Какое, к черту, на сегодня, уже наступило завтра, полчетвертого ночи, и кажется, будто я этим занимаюсь сто лет! Но двадцатая страница – последняя, самая распоследняя, вот сейчас покончу с безумной бредятиной и займусь чем-нибудь другим, чем угодно, только не этой писаниной, будь она миллион раз про клята! Надоело, надоело, надоело! О господи, еще три чет верти страницы осталось. Эй, слова-словечки, куда же вы все подевались, когда до зарезу мне нужны? Живо иди те к папочке и избавьте его от этой чудовищной пытки! Господи боже, я с ума схожу, с ума схожу, с ума схожу… Но постой-ка, неужели такое возможно? Да! Конец страницы близок. Здравствуй, конец страницы, спаситель ты мой драгоценный! Я закончил, закончил, закончил!»

Поработав в таком ключе, я вдруг сообразил, что вот уже несколько дней за каторжный труд не получаю ни цента. И тогда я спросил себя: «Боб, ты ежесуточно выдаешь пять тысяч слов, и ты смертельно устал наваливать горы околесицы, – так почему бы тебе не сесть и не написать нормальный рассказ?»
Так я и сделал. Сел и написал. И до чего же легко это далось!
Неужели я наконец подобрал мастер-ключ ко всем писательским препонам? Я сделал еще один рассказ – было потруднее, но вовсе не так тошно, как раньше. Надо же, у меня два готовых рассказа на бумаге, а работа заняла всего два дня! Этим успехом я потом гордился целый год. К такому сложному алгоритму создания литературного произведения больше мне прибегать не доводилось, но я понял главное: он работает. И если когда-нибудь снова нагрянет творческий кризис, я, быть может, воспользуюсь выручившим меня однажды приемом.
А пока надо придумать что-нибудь не столь мучительное.
Набрать нужное количество слов – это не самое трудное. Куда труднее сочинить рассказ как таковой; литературное творчество – процесс загадочный до жути. Вам так хочется сделать все правильно, вы лезете вон из кожи, на каждом шагу беспощадно судите себя – и в итоге оказываетесь в глухом тупике. Тысячи и тысячи написанных слов не сложились во что-либо приемлемое; среди дикого сумбура невозможно найти правильный курс. Знакомьтесь: это моя очередная проблема. Помимо невозможности выдать нужное количество слов – страх перед тяжелой добросовестной работой, острое нежелание делать рассказ по-настоящему.
Как я из этого выкрутился? Вполне банальным способом: обошел препятствие. Не зная, как еще можно зарабатывать писательским трудом и не рисковать при этом крайним упадком душевных сил, я вместо рассказов стал делать имитации рассказов. В чем разница? Для нормального рассказа крайне важно, какие слова вы используете; в имитации же они не играют самомалейшей роли. В имитации персонажи могут быть шаблонными, диалоги – пустыми. Не забывайте: это не рассказ, а лишь подобие рассказа. Бездумное физическое упражнение вместо напряженного вдохновенного созидания. В имитацию я никогда не пытался сознательно заложить красоту, точность, юмор и пафос – все то, что должно быть в «правильном» рассказе.
Пользуясь этим методом, я обнаружил в себе определенные способности к самообману. Надо же, мои имитации, оказывается, имеют большое сходство с написанными мною по-настоящему рассказами – если не брать во внимание отдельные грубые просчеты!
Какой же вывод можно сделать из всего этого? А простой: то, что у меня получается, и есть предел моих возможностей. Хоть из кожи вон вылезу, лучше писать не стану. Наоборот, чрезмерные усилия плохо сказываются на конечном результате. Имитация для того и нужна, чтобы ускорить работу и максимально ее облегчить, – так иной художник холсту и маслу предпочитает акварель.
Новый метод выручал меня неплохо, но то и дело возникали контрпродуктивные соображения. «Не клеится совершенно, – бывало, отмечал я. – Не начать ли сначала?» Или наоборот: «А ведь недурно получается; может, поднапрячься да и сделать как следует?»
Иногда проблема заключается не в том, как писать, а в том, о чем писать. Прежде чем садиться за пишмашинку, надо взглянуть на идею под разными углами, сформулировать наиболее важные решения, взвесить альтернативы, а собранные материалы состыковать друг с другом, что-то изменив, что-то отсеяв. Возникающие при этом затыки очень хитры, они не любят принимать четкие контуры. На какие только ухищрения я ни шел: и записи делал, и отправлялся на долгую прогулку, и жену привлекал в консультанты, – проку было мало. Слишком уж много вещей приходилось держать в голове, и упорядочивать их я тогда не умел. Будущий рассказ представал чем-то крайне туманным и невнятным.
В подобных ситуациях полезно строить диаграмму. Берете лист, в центре пишете ключевое слово, обводите его кружком. От кружка тянете радиальные линии и записываете, по возможности короче, различные соображения, связанные с исходной концепцией. Получившаяся в итоге диаграмма суммирует ваши знания по данному предмету, каковой будет виден не просто целиком, а заодно со смежными темами. Вы с одного взгляда поймете, что у вас есть и чего вам не хватает; последнее не менее важно. Связи внутри диаграммы возникнут сами собой, а примыкающие области можно присоединять или отделять. Для подчеркивания тех или иных нюансов годятся цветные карандаши, и чертеж позволяет без труда вводить новые сведения. Участок с наиболее важными данными всегда можно обособить, чтобы на его основе соорудить еще одну диаграмму или субдиаграмму.
Дело это само по себе увлекательное. Я вначале обходился поршневой ручкой, затем сменил ее на пастельные мелки. О потраченном времени жалеть не пришлось. Еще я экспериментировал с разными буквенными обозначениями.
Диаграммы мои все усложнялись, требовали бумаги все больших форматов. От мелков я отказался в пользу цветных чернил. Имевшиеся в продаже меня не устраивали, я готовил смеси по своим рецептам. Но все равно чего-то системе недоставало. Работа сделалась слишком механической, до скуки. Тогда я затеял украшать свои диаграммы – сначала карандашными набросками, потом рисунками с размывкой и в конце концов дошел до акварелей. Мои иллюстрации оставляли желать лучшего, так что я даже подыскивал приличные курсы живописи. К сожалению, однажды пришлось бросить всю эту кухню, поскольку мне предложили поработать за хорошие деньги. И все же, повторяю, время не было потрачено зря. Когда на рынке появится спрос на дурацкие диаграммы, я враз разбогатею.
Все вышеперечисленные беды и мытарства привели меня к твердому заключению: страхи и тревоги неотделимы от литературного творчества. Прежде чем в авторском подсознании фрагменты замысла со щелчками встанут на свои места, там должны родиться и созреть идеи. Частенько, как в моем случае, этот инкубационный период затягивается до неприличия, что негативно отражается на следующих этапах работы. Уже давно пора вылупиться концепции, а ее все нет и нет, и вы не понимаете, в чем причина. В подсознании образуется мокрый темный комок, и эта невразумительная пакость мешает вам двигаться дальше.
И как же быть, спрашивается?
Для таких случаев я нашел крайне прямолинейный метод. Психолог, наверное, его назовет катарсисом. В процессе применения этого метода можно застать меня разговаривающим с самим собой, отвечающим на собственные вопросы.
– Привет, Боб. Ну что, опять не слава богу?
– Да рассказ, язви его!
– И что не так с рассказом?
– Ну, во-первых, слишком медленно пишется.
– А почему бы тебе не ускориться?
– Интересно как?
– Ты знаешь сам, Боб. Конечно знаешь. А ну-ка, пошевели мозгами и живенько выдай мне способ ускорить работу.
– Ну… к примеру, можно обойтись без описания марсианского рассвета. Все-таки две тысячи слов…
– Это решит твою проблему?
– Если бы! Персонажи тоже никуда не годятся.
– Чем же они нехороши?
– Да просто сидят сложа руки и мечтают где-нибудь побывать.
– И как ты намерен это исправить?
– Подыщу им занятие.
– Например?
– Даже не знаю… Нет-нет, постой-ка! Есть идея! Пусть ищут инопланетную цивилизацию.
Этот способ дает неплохие результаты, но у него есть один недостаток: автору нужно сосредоточиваться. Мне подчас не то что ответ – вопрос никак не удается сформулировать. В таких случаях мои монодиалоги выглядят примерно так:
– Здорово, Боб. Как дела, дружище?
– Да ничего себе. А твои?
– Лучше не бывает.
– Рад за тебя.
– Правда рад?
– А то!
– Ты меня для чего звал? Очередную проблему хочешь обсудить?
– Проблему? Ну да. Рассказ, язви его!
– Какой еще рассказ?
– Который я уже три месяца пишу.
– А, ты про этот рассказ…
– Ну да.
– Это в нем описание марсианского рассвета на две тысячи слов?
– Точно.
– И как? Есть идеи?
– Насчет чего?
– Насчет рассказа, Боб. Я могу чем-нибудь помочь?
– Ты-то? Ты всегда можешь дополнить описание марсианского рассвета…
Вот так и работает наш брат профессиональный писатель – постоянно что-то теряя, что-то находя.

Я могу телепортироваться куда угодно

Я могу телепортироваться в любую точку Вселенной. Эта способность покажется бесценной тем, у кого ее нет, но, поверьте, она создает больше проблем, чем решает.
Об этом я узнал совсем недавно, когда решился на свою первую телепортацию. С рождения спавшая во мне способность проявилась год назад, и поначалу я пользовался ею очень осторожно, главным образом в пределах своей квартиры, внезапно исчезая из одной комнаты и тут же появляясь в другой. Это так напугало мою кошку, что она сбежала и не вернулась. Но я не расстроился. Она не позволяла гладить себя, зато не упускала случая свернуться клубком на моей голове, стоило мне уснуть.
Итак, в один прекрасный день, утомленный однообразием жизни, я счел, что готов совершить большое путешествие. Выбор пал на Виридиан-5, вполне подходивший для двухнедельного отпуска.
В процессе телепортации объект перемещается из исходной точки в точку назначения практически мгновенно, а это значительно быстрее, чем скорость света. Расстояние между точками не имеет значения – время перемещения едва ли превышает погрешность современного измерительного оборудования. Причем у вас нет никакого выбора – вы не можете двигаться, скажем, со скоростью восемьдесят километров в час, проплывая над крышами домов, как Мэри Поппинс с ее зонтиком. Существует множество гипотез о природе среды, сквозь которую проникают телепортеры, но, само собой, никто из нас не может притормозить, чтобы изучить окружающую обстановку. Просто раз-два – и мы в пункте назначения.
Большинство людей завидуют тем, кто способен прыгать сквозь пространство. Но они не знают о сопутствующих трудностях. Они видят только внешнюю сторону процесса: чтобы попасть в Рим, не нужно суетиться с авиабилетами, торопиться в аэропорт и разыскивать свой самолет. Если вы захотели побывать на Марсе, дорога не отнимет полгода жизни. А если вас заинтересовала недавно открытая планета в созвездии Вольф-32, не обязательно подвергаться заморозке, чтобы попасть туда еще при жизни. Достаточно лишь сказать: «Я хочу быть там!» – или что-то в этом роде. Мгновение – и вы на месте.
Но это очень, повторяю, очень поверхностный взгляд на явление. Люди не задумываются о подводных камнях.
После того как я решил посетить Виридиан-5, на меня обрушилась куча мелких дел, которые всегда нужно переделать, когда покидаешь город на пару недель, – вне зависимости от того, каким образом произойдет перемещение. Но мои приготовления не ограничивались временны ми рамками. Никаких крайних сроков, никаких расписаний полетов, под которые нужно подстраиваться. Я мог оказаться, где бы ни пожелал, через долю секунды после принятия решения. Поэтому я продолжал жить обычной жизнью. Недели шли одна за одной. Я неспешно готовился к путешествию.
Через два месяца этой канители я начал себя презирать. С такими темпами проще добираться до Виридиана обычным звездолетом. Теперь я уже сомневался, действительно ли хочу побывать там.
А впрочем, пожалуй, для проволочек имелись основания. Меня мучили смутные сомнения. Дело могло оказаться не таким простым и безопасным, каким оно представлялось поначалу.
Но я решил исполнить задуманное во что бы то ни стало, а потому принялся пилить себя, подтрунивать над собой, назначать себе крайний срок… который всякий раз приходилось откладывать. Промучившись две недели, я поклялся: дата отъезда – ближайшая пятница, ровно в полдень, и ни минутой позже.
Пятница наступила слишком быстро. Я приготовил себе легкий, но питательный завтрак, словно и правда собирался в долгий путь. На деле же путь для телепортера является не более чем умозрительным понятием, а само перемещение происходит в одно мгновение ока.
Тем не менее я нервничал, и чем ближе к назначенному часу, тем сильнее. В полдвенадцатого я метался по гостиной вокруг стоявшего посреди нее чемодана (я могу телепортировать все, что держу в руках), выкуривал сигарету за сигаретой и поглядывал на цифровые часы, шустро отсчитывающие десятые доли секунды.
Без минуты двенадцать. Я до отказа наполнил грудь воздухом и задержал дыхание, словно собирался нырнуть в воду. Истекла последняя секунда. В висках стучала кровь. Я знал, что слишком близко принимаю к сердцу происходящее, но ничего не мог с этим поделать.
Пять, четыре, три, два, один, старт!
С чемоданом в руках я телепортировался на Виридиан-5, в курортный городок Луу.
Поначалу, следуя рекомендациям других телепортеров, я стоял, зажмурив глаза и прижав к ним ладони. Надо было привыкнуть к новым сильным ощущениям – тут и воздух другой, и запахи совершенно не такие, как дома. Да уж, ароматы здесь те еще – меня даже затрясло от отвращения.
Кожные рецепторы, органы обоняния и слуха доложили в центр управления, что они столкнулись с чем-то неприятным и даже жутким, к чему они вовсе не были готовы. Напрасно центр управления пытался успокоить взбудораженные чувства – меня все еще трясло, и страшно было открыть глаза. Несколько месяцев я готовился к этому прыжку, и вот сейчас забыто прошлое и нет дела до будущего; важно только происходящее в настоящем времени.
Спустя некоторое время я начал приходить в норму. Органы чувств понемногу привыкали к стойким раздражителям, забывая, насколько враждебными те показались в первый момент. А вот слуховому центру головного мозга требовалось больше времени, чтобы разобраться в чужеродной какофонии, атакующей меня со всех сторон. Это основная функция слухового центра, и она крайне важна для моего выживания.
Но в сложившейся ситуации главный центр управления вынужден был отменить задачу по анализу шума. Меня окружала чужая цивилизация. Чуждые существа разговаривали на чуждом языке в среде, заполненной другими чуждыми звуками. Понадобились бы годы, чтобы выявить в этом хаосе некий смысл; я же рассчитывал провести здесь только две недели. Слуховой центр получил строгое указание считать все воспринимаемые звуки белым шумом, если только он не услышит речь на английском, испанском или всегалактическом языке. Он немедленно подчинился. Романтическая часть моей натуры всегда рада войти в транс, чтобы воспринимать любые звуки как музыку. Вычленение в этой «музыке» осмысленных сигналов – работа трудная, к ней романтическая часть моей натуры относится отрицательно.
Со зрительным центром дело обстоит иначе. Глаза – самые правдивые органы, я на них полагаюсь, чтобы ориентироваться в пространстве, анализировать окружающую обстановку и принимать необходимые решения. Зрение поставляет данные с пометкой «жизненно важно» – эту информацию нельзя игнорировать.
К сожалению, главный центр управления не способен интерпретировать эти важные данные и действовать в соответствии с ними. Мои глаза оказались совершенно не готовы к картине, которая перед ними открылась. (Эти органы интересуются только тем, что находится непосредственно перед ними в настоящий момент.) Важные, но едва поддающиеся обработке визуальные сигналы потоком устремились в главный центр управления, когда я чуть размежил веки и осторожно посмотрел сквозь пальцы.
Передо мной бушевал хаос из форм и цветов, поэтому я снова закрыл глаза. Зрением командует главный центр управления, посылая четкие указания, что именно нужно искать в окружающем мире. На этот раз он потребовал, чтобы зрение сконцентрировалось на выявлении движущихся и стационарных объектов. Более сложные задачи последуют позже.
Я медленно открыл глаза – мой непокорный зрительный центр, игнорируя не только прямые запреты, но даже инстинкт самосохранения, заставлял зачарованный, полный детского изумления взгляд беспорядочно метаться по сторонам. Я казался себе странником, бредущим в мире до того экзотическом, что к нему нельзя привыкнуть – можно лишь все глубже и глубже погружаться в его чары.
Эти ощущения не ослабевали в течение всего срока пребывания на Виридиане. Несмотря на прилагаемые усилия, я пребывал в состоянии, очень похожем на цветной сон или наркотический бред. Полегче мне стало только к моменту возвращения.
На исходе второй недели я без малейшего сожаления, напротив, с превеликой радостью телепортировался домой.
Там меня ждали два новых шокирующих сюрприза.
Миг – и я стою посреди гостиной с чемоданом в руке, но без каких-либо свидетельств того, что вообще отлучался. С таким же успехом мог бы весь отпуск увидеть во сне, не покидая собственной кровати.
Но действительно ли я дома? Это второй сюрприз: мои чувства не готовы вынести новое надругательство над их доверчивостью. Они успели привыкнуть к Виридиану, сколь бы экзотичным он ни был. Мое тело не желает мириться с такой внезапной и необоснованной заменой окружающей среды. Даже главный центр управления (тоже часть моего тела, несмотря на его уверения в обратном) не может согласиться со столь легкомысленным перемещением. Он занимает выжидательную позицию. По его мнению, окружающее – галлюцинация, а не реальность; я обречен проваливаться сквозь бесконечные этажи-сцены, и стоит привыкнуть к очередным декорациям, как они сменятся другими. Такая перспектива невыносима для моего сознания, в подчинении у которого находится главный центр. Сознание указывает мне на недопустимость страха перед внешним окружением. Постарайся расслабиться, мягко повторяет оно главному центру управления, успевшему съежиться в экзистенциальном ужасе. Нужно отбросить все немыслимое и рассмотреть вопрос с практической точки зрения, если мы рассчитываем сегодня поужинать.
После непродолжительных переговоров сознание и главный центр управления приходят к соглашению. Для обоснования своей позиции сознание апеллирует к принципу неопределенности Гейзенберга. Я должен возвратиться к повседневной жизни, а опыт на Виридиане классифицировать как дезориентирующий и совершенно необъяснимый для участника данного события (или псевдособытия).
Главный центр соглашается без возражений. Он легко удовлетворяется куском интеллектуального мяса, и ему нет дела, что за животное (или псевдоживотное) было вынуждено этим мясом поделиться. Наклеив соответствующие этикетки на мои воспоминания, мы сдаем их в архив и решаем больше не возвращаться к этой теме.
В последнее время я предпочитаю оставаться дома, а если уж выбираюсь куда-то, то делаю это обычным способом, как и все люди. Кто бы что ни говорил, но так жить намного проще. Я прибегаю к телепортации очень редко: например, воскресным утром, когда лежу расслабленный в теплой уютной постели и не могу добиться от тела, чтобы оно поднялось на ноги и сходило в туалет.

Желание

Таких людей, как Фрэнк Моррис, мы называем одержимыми. Некоторые из них собирают горы газет, другие – километры разнокалиберных бечевок, третьи всю жизнь изобретают надежнейшую систему управления ставками или ищут легкий способ сорвать куш на фондовом рынке.
А Фрэнк Моррис был одержим магией.
Жил он один-одинешенек, если не считать кошки. Стулья и столы в его съемной квартирке вечно были за валены старинными томами и манускриптами, стены сплошь увешаны колдовской утварью, а шкафы ломились от чудодейственных трав и эссенций. Люди давно забыли к Фрэнку дорогу, и его это вполне устраивало.
Вообще-то, он ждал гостя, но непростого. И не сомневался, что однажды подберет нужное заклинание и к нему наведается демон, дабы исполнить его наиглавнейшее желание.
Встреча эта снилась Фрэнку по ночам, а дни напролет он колдовал, колдовал, колдовал, проверяя свои теоретические выкладки бесконечными экспериментами. Рядом лежала черная как ночь кошка и следила за его манипуляциями прищуренными желтыми глазами – не домашний зверек, а сама душа магии.
Он до того привык к неудачам, что успех застиг его врасплох. Над пентагоном, начертанным прямо на полу, вдруг воскурился дымок. Наш волшебник, столь долго мечтавший об этом мгновении, обнаружил, что его бьет сильнейшая дрожь. Ведь за все годы труда и лишений он так и не решил, о чем спросит демона, когда тот посетит его наконец!
Дымок вился-вился да и обернулся огромным серым чудищем. От волнения Фрэнк был сам не свой, он то расхаживал по комнате, то гладил кошку, то грыз ногти, то скрежетал зубами, – но притом отчаянно думал, думал, думал… Загадать можно одно, и только одно желание, таков закон. Чего же просить? Здоровья? А власть не будет ли поценнее? Как насчет бессмертия? Или чем скромнее запросы, тем меньше риска?
Между тем потусторонний визитер материализовался окончательно, его заостренная кверху голова упиралась в потолок, а губы кривились в самой что ни на есть дьявольской ухмылке.
– Желание! – взревел он вдруг, да так грозно, что Фрэнк и его кошка попятились.
Желание? Легко сказать.
Уходили драгоценные секунды, нечистый явно серчал. Вот сейчас возьмет и улетучится, и тогда его уже не дозовешься.
Но Фрэнк, двадцать лет отказывавший себе во всем, не может просить чего попало! Ему подавай самое-пресамое лучшее! Снова он подумал о преимуществах власти, здоровья и бессмертия. И вот уже сделал выбор, уже открыл рот, чтобы озвучить просьбу, – но тут ухмылка гостя сделалась откровенно издевательской.
– Весьма нетривиально, – хмыкнул демон, – однако условиям не противоречит.
Фрэнк ничегошеньки не понял из услышанного. А в следующий миг у него помутилось в голове и свет померк перед глазами. Придя в себя, он обнаружил, что гость убрался восвояси.
«Какого же дурака я свалял! – подумал убитый горем маг. – Демон ушел, и все осталось по-прежнему…»
Все, да не все. Фрэнк вдруг заметил, что у него удлинились уши, а еще больше вытянулся нос. Обросла серой шерстью кожа, появился хвост. Лукавый превратил его в зверя!
И тут за спиной у Фрэнка раздалось хищное шипение. Он мигом понял все; он в ужасе и отчаянии засеменил прочь по комнате, которая вдруг стала огромной-преогромной…
Но сверху обрушился удар невероятной силы, а потом Фрэнк увидел над собой широченную усатую морду с оскаленными зубами, что слоновьи бивни…
И понял он, что промедлением обрек себя на жуткую смерть. Кошка опередила своего хозяина, и демон счел возможным исполнить ее желание.
А чего может желать кошка, если не мышку?

Роботогномика

Если вам нужна магия, не ищите ее в депрессивных пригородах.
Сколько лет Эдмонд Айвз мечтал обзавестись оригинальным жилищем! А теперь фешенебельный модерновый дом наводит на него тоску.
Вот он, Эдмонд Айвз, перед вами – подперев голову, лежит на супербрендовой широченной кровати, смотрит по телевизору резиноволикого комика. Рядом его жена, на глазах у нее бархатная маска для сна, губы поджаты, – Марисса ждет ночного круиза в забвение на борту яхты под названием «Валиум».
И что, по-вашему, это жизнь?
С Мариссой уже неинтересно. Она давно не кажется умной. Не подходит больше эта женщина нашему Эдмонду, тоскующему по новой судьбе и новой среде обитания.
Отчасти данная причина сыграла свою роль, отчасти другие смутные, но настойчивые побудительные мотивы, но результат налицо: Эдмонд развелся и вернулся в Нью-Йорк.
Теперь он ведет счета клиентов в «Леви, Дерстине и Тамерлане», и не сказать, что дела этого рекламного агентства идут в гору. Айвзу тридцать четыре, он среднего роста, у него каштановые волосы и светло-карие глаза, но черты лица простые, неприметные. Обделив Эдмонда красотой, природа могла бы качестве компенсации сделать его облик интересным – но увы… В телесериале ему бы подошла роль парня, с которым главный герой когда-то сидел на одной студенческой скамье, – и совершенно непонятно, за что в первой серии этот невзрачный однокашник прикончил белокурую автостопщицу.
В Нью-Йорке Айвз осмотрел несколько съемных квартир, но по тем или иным причинам ни одна его не устроила. Наконец ему показали многоуровневую квартиру на одной из Восточных Шестидесятых. Сопровождавший брокер вел себя так, будто посвящает клиента в великие запретные таинства.
– На сегодняшнем рынке такое жилье еще поди поищи! – расхваливал он. – Эту квартиру, да будет вам известно, снимал сам Дастин Хоффман!
Айвз полюбовался на дичайшие изгибы и углы, на хаотично раскиданные разновеликие ступеньки, что вели на верхний ярус экстравагантного обиталища. Симпатично, но безжизненно; модно, но безлико.
Короче говоря, самое то для Эдмонда.
В тот же день он подписал договор аренды.
И в этой квартире, где пожил сам Дастин Хоффман, в перерывах между работой и телефонными переговорами со своим адвокатом Айвз ждал чуда от знаменитого волшебника по имени Манхэттен.
Нью-Йорк, как известно, щедр на прием заказов, но скуп на доставку. Знаменитая магия не иначе затерялась где-то в пути.
Через несколько месяцев, одним прекрасным – для всех, кроме Айвза, – летним вечером, наш герой пришел к обескураживающему выводу: ничего чудесного в его жизни так и не случится. Наверное, не стоит ждать даже просто чего-нибудь хорошего. Ему досталась совершенно рядовая, беспросветная судьба, а его квартира все больше смахивает на помойку, которая успешно противостоит вялым атакам часто сменяющихся уборщиц.
И вдруг затрезвонил дверной звонок.
Даже если ваша жизнь в Нью-Йорке сложилась хуже некуда, не отчаивайтесь: всегда существует вероятность, что однажды в дверь позвонят и вы увидите на пороге нечто необычное и даже чудесное. Чаще всего это налетчик-наркоман или судебный пристав. Но иногда…
Айвз отворил дверь. На пороге стоял коротышка средних лет, в поношенном коричневом костюме, с блестящим черным чемоданом.
– Я Бэрдсли, – сообщил он. – Представляю корпорацию «Счастливый быт». Если вы согласитесь уделить мне немного времени…
– Мне это неинтересно, – отрезал Айвз.
Он хотел было закрыть дверь, но Бэрдсли успел сунуть в щель край своего чемодана.
– Не валяйте дурака, – посоветовал Эдмонд.
– Я могу показаться слишком настойчивым, – возразил Бэрдсли, – но в валянии дурака до сих пор не замечен. Я представляю новую линейку бытовых роботов. А еще я чувствую запах гари.
Айвз тоже учуял. Он кинулся в кухню, лавируя между штабелями старых номеров «Санди таймс».
Колбаски по-мексикански на сковороде превратились в угли, английские маффины чадили в мини-печке, соус «ранчеро» прикипел к кастрюле. До развода у Эдмонда не возникало поводов попрактиковаться в кулинарии. Что ж, одним приключением больше.
Включая вытяжку, он заметил, что Бэрдсли следом за ним прошел в кухню. Возмущенный хозяин повернулся к нахальному коротышке, но тот опередил гневную тираду:
– Да-да, я помню: вам неинтересно. Но поскольку в этом беспорядке виноват я, позвольте мне организовать уборку.
И Бэрдсли открыл блестящий черный чемодан. Извлеченный оттуда предмет смахивал на дорогую игрушку – дети без ума от этих мудреных кукол, а причина, наверное, в полном отсутствии человекоподобия. Это была полусфера из хромированного металла величиной с половинку дыни канталупы. Снизу к ней крепились две плоские ножки с цепкими пластмассовыми пальчиками и резиновыми круглыми присосками. От выпуклого корпуса отходили две тонкие антенны, каждая заканчивалась глазом. Позади антенн свились в спираль металлические руки, оснащенные множеством миниатюрных инструментов.
Бэрдсли дотронулся до кнопки на донышке. Дрогнули антенны, и робот-малютка засеменил по краю кухонной плиты. Первым делом он занялся сковородой – отскреб нагар, прыская моющим средством из резервуара. Затем растворил соус ранчеро и разобрался с подгоревшими маффинами. Когда машинка управилась с уборкой, Бэрдсли выключил ее и вернул в чемодан.
Демонстрация заслуживала уважительной паузы, и Айвз не пожалел целой минуты. Наконец сказал:
– Ладно, признаю, это выглядит эффектно. И чего стоит такая цацка?
– Мы предпочитаем название «Кухонный кудесник», – сухо ответил Бэрдсли. – Берите его бесплатно.
– В чем подвох? – поинтересовался Айвз.
– Нет никакого подвоха. За пользование этим шедевром гуманитарной инженерии вы не заплатите ни цента.
И Бэрдсли пустился в объяснения. По его словам, корпорация «Счастливый быт» освоила новейшие прорывные технологии в области домоводства. В ходе рекламной кампании многие домохозяева и домохозяйки на всей территории страны получают образцы продукции. Эти избранные счастливчики могут неограниченное время эксплуатировать роботов, причем совершенно даром. Корпорация лишь оставляет за собой право в целях пиара использовать наиболее позитивные отзывы.
– Дайте-ка еще раз взглянуть на машинку, – попросил Айвз.
Бэрдсли вынул «Кухонного кудесника», и Эдмонд хорошенько его осмотрел. Как буриданов осел меж двух вязанок сена, он оказался меж двух мировоззренческих парадигм. С одной стороны, он знал: бесплатный сыр бывает только в мышеловке, а caveat emptor – фундаментальный закон вселенной. Но верен и другой принцип: удача сопутствует смелым. Упустишь свой счастливый шанс – всю жизнь жалеть будешь.
– Вы не спешите, подумайте, – посоветовал Бэрдсли. – Я через недельку загляну.
– А что тут думать? – буркнул Айвз. – Беру!
Короткий договор, подсунутый торговым агентом, Эдмонд добросовестно прочел и подписал. Бэрдсли спрятал бумагу и включил «Кухонного кудесника». Суча антеннами, робот взобрался на мойку и занялся горой грязной посуды, которую хозяин копил целую неделю в надежде на чудо.
И вот все отдраено, прополоскано, высушено и уложено в буфет. До блеска отчистив раковину, «Кухонный кудесник» убрался в шкафчик – ждать новой задачи.
– Да, считаю своим долгом предупредить, – сказал на прощанье Бэрдсли. – «Кухонный кудесник» не станет мыть полы, окна и тому подобное. Он занимается только кухонной утварью.
Айвза эта новость не смутила. На него снизошло нечто сродни духовному просветлению.

Придя через несколько дней, торговый агент услышал от Айвза самые восторженные отзывы о бытовом роботе. Но была и жалоба.
– Работает он просто идеально, – говорил Эдмонд, – но только в кухне. Помню-помню, вы предупреждали. И все же послушайте. Допустим, я обедаю в гостиной. Потом надо все самому складывать на поднос, перетаскивать и сгружать в раковину. Если робот может прибираться на кухонном столе, почему не возьмется за обеденный уголок или прикроватную тумбочку?
– Конечно, вам это кажется несправедливым, – ответил Бэрдсли. – Но, видите ли, в философию техногуманизма заложен ключевой принцип: каждое изделие должно иметь функциональные ограничения.
– А попонятнее можно?
– Нам ничего не стоит запрограммировать «Кухонного кудесника» так, чтобы он стриг газон, водил машину, выгуливал собаку, обучал вас суахили и заполнял вашу налоговую декларацию. Вариантам его применения несть числа. Но куда это нас заведет? Многофункциональный робот, следуя своей логике, сделается соперником человека и попытается заменить человека собой. И что в этом хорошего?
– Допустим, – вздохнул Айвз. – Но неужели ваши принципы так уж серьезно пострадают, если изредка «Кухонный кудесник» будет заглядывать в соседнюю комнату и опустошать пепельницу?
– Боюсь, что пострадают, – твердо ответил Бэрдсли. – Но поскольку у нас наладилось столь тесное сотрудничество, корпорация предлагает вам еще одну модель бытового робота, на прежних условиях. – И он раскрыл блестящий черный чемодан.
«Пастельный постельничий», новое приобретение Айв за, представлял собой прямоугольный металлический ящик, покрытый трещиноватой глазурью в мягких серых тонах. Перемещался как горизонтально, так и вертикально на двух, трех или четырех руконогах. «Постельничий» складывал белье, заправлял кровать, развешивал одежду и своевременно менял полотенца. А еще он опрастывал пепельницы и собирал по всей квартире грязные тарелки, чашки и стаканы, чтобы препоручить их заботам «Кухонного кудесника».
Эдмонду такая помощь была по душе. И все же идеально чистая пепельница выглядит как-то нелепо, когда в ванне ржавые потеки, а на жалюзи годовые наслоения пыли. Бэрдсли посочувствовал Эдмонду и не отказал в помощи. Через несколько дней он доставил «Мощного мойщика» – этакого длинного членистого алюминиевого червя. «Мощный мойщик» отвечал за полы, ковры, окна, жалюзи, занавески, ванны и унитазы. В качестве бонуса Эдмонду досталась «Практичная прачка», амбулаторной белизны куб со стороной три фута. В отсутствие Айвза она ползала по комнатам и вынюхивала грязное постельное белье и одежду, после чего подключалась к водопроводу и стирала. Кроме того, она владела секретами химчистки и бережно обращалась с деликатными тканями.
Затем у Айвза в домашнем хозяйстве появилась «Стремительная стряпуха», осьминожка средних размеров. Ее виниловые щупальца, усаженные температурными датчиками и заканчивающиеся вкусовыми сенсорами, предлагали небольшое, но вполне приемлемое меню: яичница, сэндвич, чизбургер, хотдог, чили и тако.
Вскоре после «Стремительной стряпухи» в квартире поселился «Наполеон напитков» – трехногий ходячий холодильник с головой-миксером и функцией быстрого приготовления мороженого. Робот-бармен обладал энциклопедическими познаниями в области коктейлей и специализировался на мартини.
Затем Бэрдсли представил Айвзу «Технологию эмоционального усовершенствования жизни» – новое направление в деятельности корпорации «Счастливый быт». Базовую модель звали «Чудо-чуткостью», она представляла собой дорогой набор аудиотехники в элегантной белой металлической тумбочке о восьми ножках. Вся покрытая лампочками, шкалами и жидкокристаллическими дисплеями, как же умилительно она ковыляла по бежевому напольному покрытию и подключалась к розеткам! «Чудо-чуткость» ведала музыкой, освещением и успокоительным звуковым фоном. Несколько дней она анализировала эмоциональные циклы Айвза, а потом создала специально для него постоянно меняющуюся аудиосреду. Теперь по утрам Эдмонд просыпался то под горестные крики чаек, то под шорох прибоя, то под далекий рев спаривающихся тюленей, то под мерный перестук дождевых капель. Безошибочно угадывая хозяйское настроение, «Чудо-чуткость» крутила его любимую музыку и при этом соответственно регулировала освещение в комнате.
Окруженный сонмом ревностных слуг, Эдмонд казался себе не то царем, не то богом, чей малейший жест имеет наиважнейшее значение. И впервые в жизни он был счастлив. Как хорошо возвращаться с работы домой, где тебя встретят и окружат чуткие помощники, и притушат лампы, и безошибочно угадают, какую музыку ты не прочь послушать… Эдмонда всегда ждал ужин, приготовленный либо «Стремительной стряпухой», либо новинкой от «Счастливого быта» – «Гуру-гурманом». После ужина как по волшебству на столе появятся напитки, и «Чудо-чуткость» найдет по телевизору любимый телесериал хозяина или поставит видеокассету из умело подобранной фильмотеки, а потом убаюкает душевной музыкой.
И до того уютно было Айвзу по вечерам, что он и не заметил, как стал проводить дома все свободное время. А собственно говоря, что он забыл на грязных и опасных улицах Нью-Йорка? Стараниями корпорации «Счастливый быт» Эдмонд обрел идеальный приют отшельника посреди мегаполиса – здесь он совершенно независим и самодостаточен. Женщины, друзья – все это уже не кажется привлекательным. Его жилище наполнено волшебством, так о чем еще можно мечтать?
Однажды к нему наведалась Марисса, бывшая жена, – решить судьбу оставленных им книг и газет. Айвз велел «Гуру-гурману» приготовить изысканные блюда французской кухни. «Наполеон напитков» подобрал отменные вина и охладил с точностью до градуса, а «Чудо-чуткость» обеспечила бесподобную цветомузыку. В конце ужина «Пастельный постельничий» принес редкий выдержанный арманьяк.
Потягивая напиток, Марисса наконец сказала:
– Эдмонд, все это великолепно…
Айвз почувствовал недоговоренность.
– Но?
– Но я никак не могу понять, где здесь ты.
Уж чего-чего, а такого отзыва Эдмонд не ожидал. Его смех прозвучал неуверенно.
– Вот это все и есть я.
Поразмыслив над услышанным, Марисса вздохнула:
– А ведь похоже на то.
– Что-нибудь не так?
– Все так… раз тебе нравится, – ответила она.
Айвз не понял намека, а Марисса не захотела разъяснить.
После ее ухода Эдмонд подумал-подумал и решил, что она просто завидует. Разве он живет не в раю?
Он поднялся в спальню, разделся, бросая одежду на пол, – знал, что «Пастельный постельничий» не замедлит все собрать. Улегся в постель – чистую, согретую «Практичной прачкой» – и быстро уснул.
Но среди ночи внезапно проснулся. Глянул на часы – двадцать минут пятого. Видно, все-таки проняли его слова Мариссы – сна теперь ни в одном глазу. Он лежал и смотрел, как ползут по потолку запрограммированные тени, и слушал записанную тишину.
А потом откуда-то издали донесся тихий смех.
Эдмонд встал, накинул халат и на цыпочках спустился в неосвещенную гостиную. Шепот, уже разноголосый, исходил из кухни.
Там, на полу, кружком расположились «Кухонный кудесник», «Пастельный постельничий», «Наполеон напитков» и «Мощный мойщик». «Практичная прачка» поделила обеденный уголок со «Стремительной стряпухой» и «Чудо-чуткостью», поверх которой угнездился «Гуру-гурман». Еще два робота забрались на плиту, их Айвз видел впервые в жизни.
– Что тут происходит? – спросил Эдмонд.
– Это он, – сказала «Чудо-чуткость».
– А ведь я просил, чтобы ты глаз с него не спускала, – упрекнул ее «Гуру».
– Ничего, так даже лучше, – возразил «Пастельный постельничий». – Айвз успел к нам привыкнуть, и пора открыть ему глаза на правду.
– Мистер Айвз, – обратился к хозяину «Кухонный кудесник», – на самом деле мы никакие не роботы, а представители народа, который успел состариться еще до рождения вашей планеты, в процессе своего развития научившись обходиться без тел и вообще преодолев зависимость от материи. Таков заключительный этап эволюции разума, и мы вступили в него с превеликим энтузиазмом. Бестелесные умы, практически бессмертные, мы витали по Галактике и упивались безграничной свободой. Вы следите за моим рассказом?
– Конечно, – ответил Айвз, больше дивясь своему спокойствию, чем откровениям инопланетянина. – Но зачем вы проникли в мою квартиру под видом роботов?
– Видите ли, – ответил «Кухонный кудесник», – хотя бытие просветленного бестелесного разума – лучшее, что можно получить от эволюции, и все-таки через несколько веков становится как-то не по себе. Хочется снова обзавестись телом. Ну, просто разнообразия ради.
– Вас можно понять, – кивнул Эдмонд.
– И тут встает вопрос: как это тело должно выглядеть? Нам что, снова стать человекоподобными? Это было бы как-то глупо, ведь мы такой жизнью сыты по горло. Чем только не занимались – вкладывали деньги в банки и крали их оттуда, выигрывали и проигрывали войны, влюблялись и разочаровывались в любви. Нет, наша жизнедеятельность должна приносить пользу. Мы хотим помогать разумным существам. Исходя из подобных соображений, мы прочесали здешний сектор Галактики на предмет обитаемых миров. Нашли несколько интересных цивилизаций, но они прекрасно обходились без нас. Мы здорово приуныли, мистер Айвз, но тут, на счастье, нам подвернулась Земля.
– Восхитительная планета! – добавил «Пастельный постельничий». – Несколько миллиардов разумных обитателей, в большинстве своем глубоко несчастных – они вынуждены заниматься совершенно не тем, что им по нраву. Этот мир будто специально для нас создан.
– Мы вступили в телепатический контакт с Бэрдсли и еще несколькими землянами, – продолжал «Кухонный кудесник». – Они с радостью согласились принять технические знания в обмен на содействие. Следуя нашим инструкциям, учредили корпорацию «Счастливый быт» и набрали минимум необходимого персонала, чтобы конструировать для нас механические тела и предлагать желающим наши услуги. Мы и надеяться не смели на такой ажиотажный спрос.
– Трудновато поверить, – заметил Айвз, – что на все эти хлопоты вы пошли ради стирки белья и мытья тарелок.
– Это вы потому так рассуждаете, – ответила «Практичная прачка», – что ни разу не побывали в шкуре древнего, бестелесного, свободно витающего в космосе, абсолютно просветленного разума.
– Должно быть, вы правы, – согласился Эдмонд. – Но если у вас такое жгучее желание помогать землянам, почему не дадите нам простое лекарство от рака, не научите ездить на автомобилях по воде, не предложите еще что-нибудь столь же полезное?
– Люди только обидятся, – объяснил «Пастельный постельничий». – Да и нам этот вариант неинтересен. Вот мойки драить и шторы стирать – это да, настоящее удовольствие. И ни один землянин от такой помощи не откажется.
– Ну а вдруг люди узнают правду? И укажут на порог, несмотря на все ваши услуги?
– Тогда мы улетим, – сказал «Пастельный постельничий». – Насильно мил не будешь. И если вам, мистер Айвз, угодно от нас избавиться, только скажите.
– Я просто спросил, – смутился Эдмонд.
– Итак, теперь вы все знаете, – заключил «Кухонный кудесник». – А на часах, как я погляжу, уже почти пять утра. Мистер Айвз, вы, наверное, спать хотите.
– Да, вздремнуть не мешало бы, – согласился Эдмонд. – Но сначала скажите, кто это. – Он кивнул на плиту, где сидели два незнакомых робота.
– Его зовут «Почтенный повар», – ответил «Постельничий», – он только что поселился у Барлоу, в квартире двенадцать-си. А это «Гуманная гувернантка», ее недавно взяла к себе семья, живущая в соседнем квартале. Ребята просто зашли в гости.
– Скоро вы увидите еще много таких, как мы, – пообещал «Кухонный кудесник». – Просто диву даешься, сколько людей нуждается в наших услугах. Спокойной ночи, мистер Айвз.
Через несколько минут Эдмонд снова лежал в постели и следил за передвижением теней по потолку. Из динамиков «Чудо-чуткости» звучало нечто спокойное и мелодичное, но вместе с тем крутое и мужественное – под такую музыку впору засыпать Клинту Иствуду.
Эдмонд Айвз – главный герой в собственном фильме, сам себе господин. А то, что привнесли в его жизнь пришельцы, – всего лишь толика долгожданного волшебства.
Значит, все в порядке.
И только одно его беспокоило. В сущности, пустяковый вопрос. Почему «Счастливый быт» выпускает только узкоспециализированные машинки? Упомянутая Бэрдсли философия техногуманизма тут совершенно ни при чем, поскольку корпорация, как выяснилось, производит не настоящих роботов, а роботоподобные тела для инопланетян.
А потом он понял. «Кухонный кудесник» говорил о целой расе бестелесных сущностей – их, должно быть, миллионы, а то и миллиарды. И каждая ждет не дождется возможности послужить кому-нибудь на Земле. Чем меньше у робота функций, тем больше нужно самих роботов. Пять-десять слуг на человека, это сколько получается на человечество? Миллиардов двадцать-тридцать?..
Айвзу вдруг представилось, как Земля превратилась в гигантский зоопарк. Только вместо клеток дома и квартиры. Они набиты двуногими животными, существами тихими, неагрессивными, всем довольными. А опекают их маленькие инопланетные смотрители: дают тепло, одежду, пищу и развлечения.
Пришельцы предлагают удобное стойло и торбу с овсом на шее. Такое у них представление о предназначении человечества. Глупость несусветная, конечно, – умные и гордые земляне не опустятся до скотского состояния. Обязательно подведут черту, когда возникнет такая необходимость.
Нимало в этом не сомневаясь, Айвз погрузился наконец в глубокий освежающий сон.

Джули-и-ин! 

Лента транспортера везла мимо Джорджа пульсирующие комочки. Такая у него была работа: стоять у конвейера и выявлять дефекты. Искусственные сердца – на вид бурые желейные кулачки – располагались по одному на каждый метр, и Джордж следил, чтобы не было никаких отклонений от нормы в цвете или покрытии. То и дело он поворачивался к экрану и всматривался в складывающиеся из пикселей рисунки, а затем снова переводил взгляд на сердца.
Со стороны могло показаться, что Джордж лишь мельком посматривает на синтетические органы, но работал он с поразительной точностью. Неизменно выявлял любые неисправности, замечал брак в почти микроскопических деталях. Ведь если пропустить дефект, сердце работать не будет. Или будет, но в самый неподходящий момент остановится.
Работа была совсем несложная. Начальник, Картаго, постоянно твердил: проверка сердец – не дело для зрелого мужчины с тремя инженерными образованиями. В «Биггз протезис» Джордж мог выбрать куда более увлекательную специальность, однако наотрез отказывался уходить с контроля качества. Он собирался стоять у этого конвейера и проверять сердца, пока в голове у него вопит голос: «Джулин!»
Даже не так. «Джули-и-ин!»
Голос умолкал лишь по пятницам, когда Джордж забирал свою Джулин и вез ее в закусочную «Замок Дебби», где подавали лучшую еду на десять миль вокруг Парсиппани, что в штате Нью-Джерси. Затем они шли в квадро-кинотеатр при торговом центре, а иногда катались на роликах. У Джулин имелись собственные коньки – белые, с высокой шнуровкой – и юбочка клеш. Джулин умела выделывать разные трюки: ехать задом наперед, уперев руки в бока, и вращаться. Голос в голове смолкал, и сердце Джорджа наполнялось радостью.
Джулин любила послушать, как Джордж рассказывает о своих новых изобретениях… правда, надолго ее не хватало. Какой прок от этих мудреных штучек-дрючек? Да, это практичные вещи: магнитофон Джорджа умеет варить кофе, а сковородка «Джулин» сама себя чистит, – но они никогда не покидали подвальной мастерской, не добирались до патентного бюро. Джордж только сидел и подсчитывал очки на нескольких экранах резально-игральной машины, что и овощи шинковала, и кости кидала.
Поэтому на последнем свидании Джулин порвала с Джорджем. Променяла его на Перри Шапиро, младшего бухгалтера из сети супермаркетов «Пэтмарк». Тот играл в гольф, а в магазин за продуктами шел с оформленной по всем правилам делопроизводства заявкой: «хлеб – 1 шт., яйца – 1 упак.» – и так далее.
Ах, Джули-и-ин…
Джорджа подергали за рукав, и он вскинул голову. Увидел перед собой знакомое лицо Сая, чернокожего механика, а у него за спиной – яркие огни гудящего цеха. Джордж частенько впадал в этакий транс, который, правда, никак не сказывался на качестве его труда. Вот только сослуживцы постоянно ворчали: как можно спать на работе?
– Картаго вызывает, – сказал Сай.
Джордж кивнул, уступая рабочее место, и сменщик понизил скорость движения ленты до улиточьей. Вечно угрюмый Сай на проверку сердца времени тратил втрое больше, чем Джордж.
Поднявшись на второй этаж, Джордж постучался в дверь с табличкой «Входите». Впрочем, начальник любил, когда посетитель стучится. А еще он требовал, чтобы его величали доном.
– Входите, – крикнул босс.
«Дон» Доминго Картаго был тучен, его голову венчала копна черных кудрей. Несмотря на свои немалые габариты, одевался он как амбициозный и успешный делец: неизменно отутюженный костюм и черные, начищенные до зеркального блеска остроносые туфли. На столе у него лежал экземпляр «Возьми все от жизни и бизнеса» в ярко-желтой обложке.
Картаго кивнул вошедшему, затем кивнул на стул. Джордж присел.
– Хорошие новости, Джордж! В исследовательском отделе стартует новый проект. Для человека твоего масштаба работенка несложная.
– Звучит заманчиво, мистер Картаго, – соврал Джордж. – То есть дон.
– После обеда подашь заявление на перевод. Задачу в принципе можно выполнить за день-два.
– Отлично, дон Картаго, – на сей раз искренне обрадовался Джордж. – То есть в четверг я вернусь на контроль качества?
– Прости, Джордж, но пора тебе завязывать с проверкой сердец.
Джордж не поверил ушам.
– Уж больно ты хорош для этой работы. Мы заменим тебя ДМИ.
– Чем-чем?
– Дополнительным мобильным интеллектом. Робот такой, экспериментальная модель. Мы его сконструировали и собрали здесь, в «Биггз протезис», в отделе оборонных технологий. Потратили шесть лет и тридцать миллионов долларов, зато теперь у нас первый в мире автономный самодвижущийся робот, обладающий невероятной чувствительностью. Твоя работа идеально совмещает в себе требования к визуальному, когнитивному и частотному контролю, то есть превосходно подходит для полевых испытаний нашего прототипа. Если повезет, мы будем проверять на ней всех ДМИ!
– Так я уволен? – спросил Джордж.
– Не совсем. Пару дней поработаешь как вольнонаемный специалист, поможешь адаптироваться ДМИ. Да и потом не пропадай! Заглядывай время от времени… на правах консультанта. Будешь проверять, как справляются роботы.
Джордж оглядел расставленные на полках из огнеупорного пластика награды. По стенам были развешаны рамки с фотографиями суперуспешной семьи босса: Картаго улыбались от уха до уха.
– Вы меня вышвыриваете на улицу.
– Мы не хотим терять тебя, Джордж, – сказал начальник. – Это с одной стороны. С другой – мы и не можем тебя потерять, ведь ты был как бы не с нами. У тебя беда с мотивацией, нет боевого духа, ты не выкладываешься. Люди видят, что ты буквально спишь на ходу. Каково им, по-твоему? Верно, не по себе. Когда захочешь наконец работать как следует, дай знать.
Джордж кивнул. Его щеки налились малиновым жаром. Это неправильно! Несправедливо увольнять человека только за то, что он слишком хорош для занимаемой должности и не спешит делать карьеру! Джордж напряг извилины, пытаясь подобрать слова протеста, но нашел лишь…
Джули-и-ин!

Обширный бетонный корпус лаборатории отделялся от фабрики сетчатым забором. Первый охранник открыл ворота с электронным замком и, пропустив Джорджа вперед, сонно поплелся за ним по длинному переходу. Второй охранник провел Джорджа в отдел прототипов; там лаборант в белом халате нашел имя Джорджа в списке.
Внутри на столах грудами лежали похожие на ярких жуков резисторы и конденсаторы, змееподобные куски припоя и катушки проводов в блестящей оплетке. В мягком свете флуоресцентных ламп гудели и пощелкивали восемьдесят агрегатов. Одетый в черное трико человек с сальными патлами сердито посмотрел на Джорджа, швырнул на пол тестер цепи и заперся в боковом кабинете.
Джордж огляделся в поисках того, кто введет его в курс дела. Тут его окликнули из дальнего конца лаборатории:
– Сюда, сюда, пожалуйста!
Джордж пошел на голос. Его встретил юноша приятной наружности, в коричневом твидовом пиджачке. Оторвавшись от экрана осциллографа, он произнес:
– Значит, это вас ко мне прислали? Добро пожаловать.
Джордж пожал протянутую руку, которая вдруг оторвалась по самый локоть.
Джордж до того поразился, что даже испугаться не смог. Он продолжал трясти руку, пока юноша не забрал ее и не пристегнул на место.
– Сюрпризик, а? Зато сразу понятно, кто я и что я. Экспериментальный робот, ДМИ. Но это только между нами. Информация совершенно секретная.
Робот отстегнул голову от шеи и подмигнул Джорджу, затем вернул голову на место.
– Не такого я ожидал, – признался Джордж.
– Меня вообще никто не ждал. Инженеры и ученые намудрили с транзисторами и препаратами, и вот он я. Появился, правда, не в нынешней форме. Сначала меня хранили в памяти компьютера, затем я с помощью здешних работников создал себе тело. Шикарно получилось! С людьми общаться стало намного удобнее. Потом я попросил прислать вас.
– Вы? Меня?
– Нужна ваша избыточная мощность, – пояснил робот.
– Что-что?
– Бросьте, все вы понимаете! На этом заводе люди работают на пределе сил – умственных и эмоциональных. Чуть увеличь нагрузку, и у них все цепи замкнет накоротко. Фигурально выражаясь, конечно. Только вы и тот охранник, что спит на ходу, обладаете избыточной мощностью. Я бы хотел у вас этому научиться.
– Избыточная мощность, – эхом повторил Джордж. – Экое забавное определение.
– О, вам промыли мозги. Люди вроде Картаго стремятся сделать мир лучшим местом обитания посредственностей. Они не понимают, что труд – опиум для народа. Им невдомек, в чем настоящая задача людей на Земле.
– И в чем же наша задача?
– Сами поймете со временем, – не без высокомерия ответил робот. – А теперь мне потребуется от вас полнейшее доверие и теснейшее сотрудничество. Приступаем к тестам.
Он принялся записывать фрагменты разума Джорджа на крохотные радужные квадратики. И хотя эта технология была создана лишь для того, чтобы робот мог освоить профессию Джорджа, ДМИ рассудительно заметил:
– Никогда не знаешь, что пригодится.
Он сохранил в памяти политические взгляды Джорджа, его познания в искусстве, древней истории, гистологии, истерии, гистодермии и гиппопотамах… и еще много-много всего.
Закончив с сознательной частью разума, дополнительный мобильный интеллект перешел к подсознательной. При этом он постоянно хихикал, и Джордж не преминул выказать ему свое раздражение. На это ДМИ ответил, что к изучению человека следует подходить с чувством юмора, а иначе зачем вообще это делать. Ничего из сказанного роботом Джордж не понял, зато теперь неплохо представлял себе его мироощущение.
По замыслу создателей такой робот должен был заменить на работе любого, кто вдруг заболеет или умрет. Они надеялись, что однажды робот даже заменит пожарных и космонавтов. Применение ДМИ вместо простых работников обошлось бы слишком дорого. С Джорджа робот начал чисто проформы ради – его труд идеально поддавался анализу, так как основывался на интерпретации по незначительным визуальным признакам. Робот мог бы начать и с Картаго, и с президента компании доктора Фернглоу, известного тем, что засеивал площадку для гольфа исчезающими видами трав. Однако ДМИ непременно хотелось познать «избыточную мощность»
Джорджа – что бы она собой ни представляла. И заняла запись более двух недель.
Ночью Джордж приходил домой, не понимая, что происходит. С работы его попросили, однако на качестве жизни это никак не сказалось – человек он был бережливый. К тому же он получил расчет, и теперь ему платили пособие по безработице. Вернули долги друзья. Кое-какая денежка капала за консультации.
Джордж так и возился со своими изобретениями. Толку от них, впрочем, не было, особенно от недавних. Например, от машины, которая могла заболеть раком. Джулин назвала Джорджа сумасшедшим, потом, извинившись, отказала во встрече. Дескать, в пятницу она занята. Ее слова еще долго звучали в голове у Джорджа, и робот их записал.
Наконец наступил великий день, когда ДМИ вышел на работу. Джордж явился в цех – там были «дон» Картаго и собственно робот, в джинсах, застегнутой под горлышко синей рубашке фирмы «Брукс бразерс» и зеленовато-желтых ковбойских сапогах из кожи мула. Огромная пряжка ремня с воодушевлением призывала: «НАСА, вперед!»
Мимо скользила конвейерная лента с сердцами, и ДМИ проверял их. Несколько часов все шло отлично: робот не пожелал отойти на кофе-брейк и обеденный перерыв. Но в 13:45 вдруг остановился. Он пропускал сердца – и хорошие, и с дефектами.
– В чем дело? – спросил Картаго.
– Я тут, понимаешь, работаю, – ответил ДМИ, – а где награда?
– Нет, вы подумайте: машина просит награды!
Джордж решил вступиться за приятеля:
– Вот потому-то все прочие машины имеют ограничения. Никто не хочет работать задаром.
Они с начальником взглянули на хмурого робота, за спиной у которого проезжали пульсирующие сердца.
– Ну, – произнес мистер Картаго, – и чего же мы хотим?
– Джулин, – ответил робот.
– Что-о? – переспросил мистер Картаго. – Что за Джулин?
– Джулин, – пояснил ДМИ, – это особа женского пола, с которой ходят в кино.
– Боже! – пробормотал мистер Картаго. – Вот тебе и на! Где моя секретарша? Может, она сгодится?
– Она Джулин?
– Меня зовут Линда, – представилась подошедшая секретарша.
– Значит, ты не годишься, – ответил робот.
Удивительно, но факт: робот прекрасно понимал, что Джулин ему ни за каким дьяволом не нужна. Он не мог быть с ней, и ему без нее было лучше. Однако ДМИ продолжал хандрить, отказываясь работать.
– Измени-ка свои настройки, – приказал ему Картаго. – Пожелай чего-нибудь достижимого. Например, ранчо в Парагвае или небольшую сумму денег на счету.
– Люди-то своих настроек не меняют, – ответил робот. – Я решил быть как люди, и мне нужна Джулин. Или я не работаю.
– Джордж! – возопил Картаго. – Это ты виноват! Ты вывихнул мозги нашему роботу!
– Я?! Он сам себе мозги вывихнул!
– Мне конец! – взвыл Картаго.
– Джули-и-ин! – протянул робот.
– Адье, – сказал Джордж.
– Ты куда это? – спросил Картаго.
Джордж, не оборачиваясь, побежал к выходу.
– А ну вернись! – закричал Картаго. – Хотя бы сердца рассортируй!
Вот он, шанс вернуться на работу, но Джордж не воспользовался им.

Полгода спустя больная раком машина заняла первое место на Парижской ярмарке технологических искусств. Новая секретарша Джорджа Линда успешно продвигала на рынке его кухонные «творения». Машина по клонированию дефектных сердец получила главный приз как изобретение года. Все, к чему ни прикасался Джордж, обращалось в золото.
Когда к нему пришла репортер, в подвальной мастерской стоял шум и гам. Медсестра объясняла рабочим, куда складывать листы металла и лакричник. Надрывался телефон; туда-сюда валко бродили, приставая друг к другу с жалобами, перебинтованные гаджеты. Джордж си дел в кресле-качалке и поглаживал капризного котенка из пушечного металла.
– Когда вы все это успели сделать? – спросила журналистка. – В чем ваш секрет?
Джордж заглянул ей в глаза, на которых пытливо поблескивали контактные линзы.
– Нужно жить настоящим, – ответил он. – Я усвоил урок: мы имеем лишь то, что имеем, а не то, чего хотим. Все мое счастье, – он обвел рукой гудящий подвал, – в том, что я научился жить без Джулин.
– Джули-и-ин! – вскричал робот.
– А это кто? – спросила репортерша.
– Собственно, мой педагог, – ответил Джордж. – У нее я всему и научился.

Через два месяца Джулин вышла за Перри Шапиро. Джорджа это нисколько не огорчило – ну, может быть, самую малость, – и он искренне пожелал счастья молодоженам.
Зато робот сочинил сонет, в котором зарифмовал имя Джулин с габардином, балдахином, каротином, а еще – с павлином, карантином, вазелином и сардинами. Стих вышел ужасный. Эпоксидным клеем он приклеил листок к видеомагнитофону Джорджа, а после намертво спаял себя с раковым кухонным комбайном. Погибал он медленно и мучительно.
ДМИ был совсем не простой машиной, и Джордж долго стоял над его почерневшими останками.
Но впереди ждала работа, да и плакать-то не хотелось.

Плей-офф для зрителей 

Ой, и не говорите, выгляжу я паршиво. Поспорил с судьбой – и судьба победила. Всего-то хотелось посмотреть хоккей! А теперь кажется, проще Европу завоевать.
Вчера вечером по каналу И-эс-пи-эн транслировали финальную игру за Кубок Стэнли, и я настроился получать удовольствие. Включил телевизор, и, пока кинескоп прогревался, я откинулся на спинку накрытого пледом дивана, с баночкой «Курса» в одной руке и хорошей сигарой в другой.
– Начинается! – объявил комментатор Бад Филипс. – Игра, которую мы ждали! «Айлендерс» против «Нью-Йорк рейнджерс»!
Игроки выехали на лед. Синий, белый и красный цвета так здорово смотрелись по кабельному!
«Эх, хорошо», – подумалось мне.
Я пыхнул сигарой, запил дымок пивом и на секунду прикрыл глаза. Я был счастлив.
Взглянув на экран, я вместо картинки увидел белую пелену. Вытаращился, поморгал – ничего не изменилось. Выключил телик, снова включил, и – оп-па! – изображение появилось. Правда, оно прыгало и скакало, по экрану бегали вертикальные полосы. Повозившись с настройками, я их убрал… вместе с игрой, потому что экран превратился в снежное поле, кишащее опарышами. Динамик не то свистел кипящим чайником, не то трескуче смеялся.
Решив, что один сигнал наложился на другой, я попереключал каналы, но нигде не обнаружил юмористической передачи. А стоило наклониться к антенному проводу, как раздался сочный баритон.
– Сожалеем, – безо всякого сожаления сказал диктор, – но по техническим причинам мы вынуждены прервать трансляцию этого исторического матча. Вместо него предлагаем посмотреть умилительную детскую комедию тысяча девятьсот семьдесят девятого года «Маппеты» с лягушонком Кермитом в главной роли.
Пиво вдруг стало совершенно безвкусным. Какого дьявола?! Посмотреть игру в уютной домашней обстановке – это что, запредельное желание?
Я поставил банку на кофейный столик и вышел в коридор. Спустился на этаж ниже, к Свенсонам. Мы с Джимом Свенсоном не одну ночь скоротали за ожесточенными партиями в шахматы. Джим, в спортивном костюме, открыл дверь и, как обычно, хмуро пробормотал:
– А, это ты, Добсон. Ну, привет.
– …Шайба у Дениса Потвина… – говорил за его спи ной околдованный магией игры комментатор. – Он преодолел оборону противника, вы только посмотрите… Потвин выходит один на один с вратарем…
Я вытянул шею, чтобы заглянуть Джиму через плечо. На экране Потвин, с большой цифрой 5 на спине, летел к воротам противника.
Не успело выражение облегчения у меня на лице смениться радостной улыбкой, как Потвин исчез. Экран побледнел, и голос Бада Филипса сменился белым шумом. Беда постигла только И-эс-пи-эн, прочие каналы работали нормально. Мы с Джимом тупо стояли перед телевизором, ожидая непонятно чего.
– Ввиду непредвиденных обстоятельств, – заговорил диктор, и я простонал про себя: «Не-е-ет!», – мы прерываем трансляцию этого спортивного события. Предлагаем вашему вниманию фильм Общества Джона Мьюра «Храбрые андийские кондоры».
Хоккейные болельщики – люди особенные. Для нас трансляция матча – главная радость в жизни, лишиться ее – все равно что приговоренному к смертной казни не получить губернаторскую отсрочку. А хуже всего незнание. Оно разрушает надежду и открывает дорогу горькому разочарованию. Короче говоря, этак и в Бельвю загреметь недолго. Но сходить с ума я не стану даже из-за финальной игры, вот уж дудки.
Попрощавшись с Джимом, я отправился гулять.
Воздух был свеж, и дышалось легко. В магазине «Ол найт» продавали овощи и тюльпаны: желтые и красные. От этих ярких красок мне полегчало. Поэтому, заметив, что миновал салун «Гилгули», я сдал назад. Там в зале большой экран, кабельное со стереозвуком. Поболею с хоккейными фанатами, может, даже покричу от души. Да и пивка хлебнуть было бы неплохо.
Войдя в двери с большой резной буквой «Г», я увидел бармена Стю. Внутри прозрачной барной стойки плавали экзотические рыбки, а сверху, в посудине, наполненной до жути похожей на формалин жидкостью, – сосиски.
– Привет, Добсон, – поздоровался Стю. – Игра-то налаживается!
Под потолком висел телевизор с выпуклым экраном. Игрок «Айлендерс» Майк Босси опрокинул Дина Талафуза. Дин поднялся и развернулся к Босси. Фанаты на трибунах ревели и скандировали. Игроки с обеих сторон словно взбеленились. Я, как и все остальные в салуне, смотрел на экран… который вдруг возьми да побелей. Целых десять секунд динамики молчали, и посетители не смели даже чихнуть или ругнуться шепотом. Наконец колонки по бокам бара изрыгнули такое вот объявление:
– Мы прерываем передачу для прямой спутниковой трансляции интервью с обладательницей Нобелевской премии мира матерью Терезой. Этот отрывок из фильма «Кормление прокаженных» дарит вам фирма «Ксерокс».
На большом экране возник расплывчатый образ крохотной седой старушки, но что она говорила, я не расслышал из-за воя и проклятий фанатов.
«Гилгули» – очень приличное заведение, тут подают семь сортов пива, но настроение у народа может испортиться где угодно. Сегодня в салуне собрались яппи (костюмы в полоску) и несколько художников-рекламистов (джинсы «Гесс»). Эти ребята не слывут дебоширами, но мне отчего-то не хотелось ждать, пока они совсем озвереют. Поэтому я тихонько выскользнул из бара и пошел домой.
У подъезда своей высотки я остановился и взглянул на фасад, на мозаику освещенных и темных окон. Здание в тот миг казалось монументом логике и разумности. Я спокойно поднимался лифтом к себе на этаж, предаваясь своему новому хобби – ниочемнедуманью. Но по пути к своей жилплощади (только так именует квартиру наш управдом) слышал, как из-за каждой двери доносятся звуки трансляции.
Когда я уже был готов переступить порог, из квартиры напротив донесся азартный голос Бада Филипса:
– …Игрок «Рейнджерс» на время покидает лед. Численное преимущество вновь на стороне «Айлендерс»…
Голос комментатора доносился из квартиры миссис Валериан. Я в один прыжок очутился у нее под дверью и нажал кнопку звонка. Валериан шла открывать целую вечность. Неудивительно, с ее-то распухшими лодыжками.
– Пару яиц не одолжите? – придумал я повод войти к ней в дом.
Она мигом заметила пивное пятно у меня на штанах:
– Добсон. – Валериан вообще дама не из болтливых. – Из квартиры напротив.
– У вас есть яйца? – страдальческим тоном спросил я.
В тот момент миссис Валериан превратилась для меня в препятствие на пути к телевизору.
Миссис Валериан двинулась в сторону кухни, бормоча на ходу:
– Уже третье удаление.
Надо же! Оказывается, она все-таки человек! Причем наш человек!
Она оставила дверь открытой, и я вошел. Ах, как восхитительно мелькали на экране синие, белые, красные пятна!
– …Не игра, а сказка! – вещал Бад Филипс. – Какой великолепный боковой пас! Кажется, я в жизни не видел такой отличной игры!..
Трансляция прервалась. На экране крупным планом возникло лицо мужчины в очках. Камера взяла очкарика крупнее, и я узнал его. Это был актер, что снимался в рекламе и спрашивал: «А вы страдаете от нервного напряжения и головной боли?»
Сейчас, однако, он произнес:
– Привет, я Глен Монро Уилсон. Знаешь, сегодня игру в США и Канаде смотрят около девяти миллионов зрителей. Серия матчей «Айлендерс» – «Рейнджерс» выдалась настолько напряженной, что к финалу аудитория увеличилась вдвое.
Тут он снял очки в жуткой черной оправе, вздохнул и уставился в камеру честным взглядом, на какой способен только профессиональный актер.
– А теперь я скажу вот что, – продолжил он. – Мы, правда, надеялись вообще этого не говорить, но… Не всем выпадает счастье посмотреть игру вроде сегодняшней. Те, кто в пролете, останутся недовольны, ну и черт с ними. Однако некоторые люди, истинные поклонники хоккея, пропустят самую захватывающую игру сезона. А это нехорошо, Джозеф Добсон.
Сердце у меня чуть не выскочило изо рта.
– Добсон, будь человеком, не нарушай наших планов. Не ломай кайф остальным. Если не понимаешь намеков, скажу напрямик: у тебя есть программа телепередач, у нас – список зрителей. Так вот, тебя в списке нет. Найди себе другое занятие на сегодня, Добсон… Добсон? Добсон?!
В какой-то миг мне показалось, что я застыл. Что я превратился в полено и жду, когда меня разрубят в щепу.
Потом вдруг выяснилось, что двигаться я все же могу, и не просто двигаться, а бежать. И я побежал, не дожидаясь яиц, не закрыв за собой дверь. Промчался мимо своей квартиры, из которой гремел загадочный смех, промчался мимо лифта. По пожарной лестнице спустился на тротуар. Поскольку бежать было некуда, я двинул обратно в «Гилгули».
За время моего отсутствия довольная толпа в костюмах и джинсах превратилась в группку из восьми людей, похожих на подравшихся полузащитников. На полу образовался ковер из битого стекла. Бармен Стю был чуть живой. Тем не менее я присел на красный барный табурет и заказал бокал пива. Опрокинул его в себя и попросил повторить.
Вскоре я разговорился с Эдди, автомехаником. В смысле я пытался говорить, но Эдди все болтал и болтал, не давая мне раскрыть рта.
– …Я на эту чертову телекомпанию в суд подам! – Он хватил кулаком по стеклянной стойке. Золотые рыбки бросились врассыпную, формалин с сосисками всколыхнулся. – А еще подам в суд на «Телегид». Если уж обещают в программе хоккей, то хоккей пусть и показывают. Они на мне руки нагрели и радуются, но с меня где сядешь, там и слезешь. С Эдди Браннером шутки плохи!
– Послушай! – крикнул я. – Я тоже игру не посмотрел. Может, на самом деле это меня обломали?
И я рассказал, как увидел очкарика в телевизоре, как он обратился напрямую ко мне.
– Что, правда? – спросил Эдди.
Он попросил рассказать еще раз. Тут к нам подошли его приятели Грег и Вито.
Нет, я и не ждал, что мне поверят. Скорее уж примут за психа. Кому-то, может, и прикольно общаться с дурными, но этим типам прикольно не было, ну ни капли.
– Понятно, – протянул Грег. – Сейчас проверим, в тебе ли проблема.
– Эй, разве я сказал, что это из-за меня? – попытался отмазаться я, но Вито жестом велел бармену врубить телевизор.
На экране тощие монахини подносили суп больным и убогим.
– Короче, – обратился ко мне Грег и указал на экран, – видишь?
Только я обернулся посмотреть, и он врезал мне кулаком. Я слетел с табурета – который продолжил вращаться – и рухнул под стойку, прямо на холодное битое стекло. Динамики тут же взорвались:
– …Дополнительное время! Игра до первого гола!
Лежа на полу, я не видел экрана, зато видел старый бычок от «Винстона» и пустой пакетик из-под орешков. Потом отчетливо услышал, как комментатор крикнул: «Го-о-ол!» – и болельщики дружно взревели.

Иной Марс

Была в лагере марсианской экспедиции такая примета: если на глаза попался Бернстейн, навьючивший на себя целую гору оборудования, значит сегодня у него выходной и он идет изучать окрестности.
Экспедиция «НАСА – Марс» провела на поверхности красной планеты меньше недели. Ее участники не успели даже мало-мальски освоиться. Правда, объект исследования полностью отвечал сделанным из космоса снимкам: широкие горы, петляющие каньоны и бесконечные квадратные километры скального грунта, преимущественно покрытого слежавшейся красновато-бурой пылью. И конечно, ни капли воды, ни молекулы органики. Об этом люди знали давно, еще с полетов «Викинга» и «Маринера».
Конечно, пребывание на чужой планете – приключение крайне волнующее, особенно если это такая знаменитость, как Марс. Но все-таки грустно, что здесь нет жизни.
Бернстейн намеревался уйти еще дальше от базы, чем в прошлый раз. Конечно, он клятвенно обещал соблюдать исключительную осторожность. Начальство НАСА к одиночным походам относилось предвзято – всякое может случиться, вдруг парень ногу сломает, и кто тогда поможет ему добраться до базы? Но эта экспедиция должна провести на Марсе год, а в замкнутом пространстве человеческие отношения имеют свойство портиться. Не обходима возможность уединиться и отдохнуть от остальных.
На прошлой неделе Бернстейн обнаружил любопытное место и теперь намеревался изучить его получше. Здешние геологические формации несколько отличались от вездесущих нагромождений скальных обломков и экструзивных образований.
Вот он достиг точки, с которой повернул обратно в прошлый раз, – она отмечена лоскутом синей ткани. Больше ничего синего в округе нет, можно и не высматривать.
Космический скафандр согревал его, а самое главное, позволял выживать. Запаса кислорода в баллонах вполне достаточно на дорогу туда и обратно. Не менее надежны и обогреватели. Вот прямо сейчас датчик показывает температуру минус двадцать пять по Цельсию. Судя по шкале другого прибора, скорость ветра около двадцати пяти километров в час. Здешний ветер имеет привычку разгоняться до ста километров, для него и триста не предел. И он всегда несет тончайший красно-бурый песок. Не будь на Бернстейне скафандра, с него бы содрало всю кожу.
Бернстейн миновал оставленную в прошлый раз метку и пошел дальше, почти строго на юг, сверяясь с компасом. Все увиденное по пути он старался хорошенько запоминать. С полчаса продвигался по каменным полям, а потом заметил впереди нечто необычное – две высокие скалы, соприкасающиеся верхушками. Этакая грубая арка, будто на скорую руку сработанная. Бернстейн направился к ней и остановился вблизи.
Правая скала в высоту была футов двадцать, левая – пятнадцать, и стояла она в наклон и чуть соприкасалась с соседкой. Это природное образование заметно отличалось от других: оно было посветлее, с преобладанием желтого цвета.
Бернстейн шагнул в арку и сразу испытал странное ощущение, как будто слабый электрический ток прошел по телу. Но это, конечно, просто игра воображения. Каменные арки не собирают электрический заряд, да и скафандр надежно защищает от любых внешних воздействий.
Сразу за аркой картина изменилась. Усеянная скалами, изрезанная глубокими оврагами местность уступила возвышенной равнине с низкими покатыми холмами. Горизонт основательно отодвинулся. Плавные формы холмов радовали глаз, да и ветер дул не так сильно. Бернстейн решил пройти еще немного вперед.
А ветер все слабел, в насыщенной песком атмосфере образовался приличный просвет. Бернстейн продвигался вдоль извилистого кряжа, постепенно забирая все выше. На самом верху остановился и посмотрел вниз. Он находился у кромки равнины, и это казалось странным, вроде на картах ничего подобного нет. Впрочем, Марс велик, и даже этот крошечный его участок, отведенный экспедиции, не был тщательно закартирован.
Оттого, что сошел пылевой туман, стало светлее; Бернстейн мог теперь подробно разглядеть рельеф на изрядном расстоянии. Одно место показалось ему особенно интересным.
Настроив на максимальное увеличение визор шлема, он увидел… город! Да еще какой! Высокие стройные здания цвета слоновой кости, иные с хрустальными башенками, иные с куполами и минаретами.
А вон там к городу подходит дорога. И до чего же она необычная! Кажется, тоже сделана из хрусталя, с голубоватыми оттенками.
Чуть позже он сообразил: это же вода!
Но такого просто не может быть.
Такого просто не может быть – но он видит перед собой марсианский канал, а за каналом марсианский город.
Марсианских каналов не существует в природе. Давно доказано, что Скиапарелли и Лоуэлл ошибались. Полученные в 1970-х с помощью «Викинга» фотографии не оставляют места сомнениям: нет на этой планете ни каналов, ни похожих на каналы геоморфологических образований. И нет воды, то бишь оксида водорода в жидком агрегатном состоянии. Есть небольшие количества льда на полярных шапках – отсюда планы растапливать его для нужд экспедиций. Но это когда еще будет. А пока жидкую воду можно найти только в одном месте – на базе «НАСА – Марс». Примерно три четверти груза, доставленного сюда ракетами, – вода.
И все же факт остается фактом: Бернстейн видит перед собой нечто очень похожее на воду. Нечто прозрачное, синевато-зеленоватое, блестящее. Ну точь-в-точь настоящая вода.
Необходимо подойти и проверить.
Первым побуждением было радировать на базу об открытии. Но он вовремя одумался. Нет и не может быть на Марсе никакой воды. Его доклад сочтут идиотским розыгрышем и попросят доставить образец. И если канал окажется иллюзией, стыда не оберешься.
Нет, прежде чем сообщать товарищам о сенсации, он должен изучить явление. Конечно же, канал – галлюцинация, марсианская разновидность миража. Развеется, как только к нему приблизится человек.
Бернстейн пересек безумную мозаику из валунов величиной с дом и снова вышел на открытое место. Вода теперь была ближе. На время канал пропал из виду, а потом открылся вновь – прямой как стрела, с какими-то длинными ветвистыми штуковинами пообочь. Деревья? Не может быть на Марсе деревьев, как не может быть на Марсе воды… А эти вроде без листьев. Окаменелости? Не важно. Деревья на Марсе не росли никогда.
Он продолжил путь, и местность снова пошла под уклон. Впереди новая возвышенность; перевалив через нее, он окажется у канала. И невдалеке от города.
Готов ли он к этому?
С минуту Бернстейн простоял в нерешительности. Еще можно повернуть назад, пройти сквозь арку, возвратиться в лагерь.
Можно даже забыть об увиденном.
Но оно дивным образом манило. И было у Бернстейна такое чувство, что, если вот сейчас отступится, если заставит себя не верить, – получится, что и не было вовсе ничего. Марс останется таким, каким был до выхода исследователя из лагеря, – пыльным, стерильным, безвоздушным.
Без аномалий и странностей.
Как ни велик был соблазн пойти назад, Бернстейн ему не поддался. Да разве получилось бы внушить себе, будто ничего не было? Неутоленное любопытство просто житья ему не даст.
Надо идти вперед и выяснять.
По отлогому склону он спустился до косогора, за которым лежал канал. Оскальзываясь на щебенчато-песчаном грунте, добрался до верха. И теперь канал прямо перед ним, манит блеском чистой воды. Его берега выложены большими каменными плитами.
Все это видно как на ладони – и все это совершенно невероятно.
Но вот же он, канал. И то, что бежит по нему, кажется самой настоящей водой.
Бернстейну сроду не случалось так изумляться. В подобных ситуациях нужно время, чтобы прийти в себя. А как раз времени-то у него и не было. Потому что уже в следующий момент пришлось изумляться снова, на этот раз при виде сидящей на берегу четверки.
Выглядели они как люди. Причем как земляне. Да и кто еще может тут находиться, кроме землян? Они предавались блаженному ничегонеделанью на берегу марсианского канала, болтая ногами в его воде.
«Это вы зря, – подумал Бернстейн. – А еще хуже, что на вас нет шлемов».
Но ведь как-то они ухитряются выживать в безвоздушной среде, под жгучим ультрафиолетом, от которого здесь не защищает озоновый слой.
Или это все морок, или Бернстейн сошел с ума.
Если ты допускаешь, что сошел с ума, не следует ли из этого, что мозги у тебя в порядке?
И как надо поступать, когда один из фрагментов твоей галлюцинации вдруг оборачивается, смотрит на тебя и говорит приятелям:
– Гляньте-ка, парни, кто у нас тут!
Повернулись и остальные. С живейшим интересом и без малейшей настороженности рассмотрели Бернстейна.
– Он не из нашей экспедиции.
– Тогда из чьей же?
– Может, китайская ракета долетела раньше, чем мы рассчитывали?
– На китайца вроде не похож.
– Парень, ты говорить-то хоть умеешь? – спросил один из четверки.
– Конечно, я умею говорить. – Бернстейн не узнал собственный голос, прошедший через усилитель скафандра.
– Американец, но добирался на китайской ракете? – предположил второй и обратился к Бернстейну: – Ну что, Чарли, я угадал? Ты с китайского корабля? Или русские наконец отправили свой?
– Прошу не называть меня Чарли, – твердо потребовал Бернстейн. – Я Джошуа Бернстейн, участник первой экспедиции «НАСА – Марс».
– Что еще за НАСА такая?
– Национальное космическое агентство, – объяснил Бернстейн.
– Никогда о таком не слышал, – сказал тот, кто заметил его первым. – А впрочем, от нас многое скрывали. Не важно. Добро пожаловать на Марс, Джошуа Бернстейн. Мне все равно, как ты сюда попал, но космическую одежку можешь снять, она уже без надобности, что бы тебе ни наплели про здешние условия. Воздух, правда, чуток разреженный, но лишний вздох вполне решает проблему.
– Как насчет солнечной радиации? – спросил Бернстейн.
– Да пустяки! Эта планета – просто лапочка, мы тут как в раю. Расслабься, путник. Посиди с нами, хлебни пивка. Сбрось скафандр, поплавай в канале. А серебрянок не бойся, они не кусаются.
Глянув с края канала в синеватую мглу, Бернстейн заметил юркие блестящие силуэты. Золотые рыбки? Нет, серебрянки. Этого опять же быть не может, ведь серебрянка – не рыба, а паукообразное, водяной паук. Но вот они, перед глазами, эти рыбки-пауки, как и эти парни с Земли, что балдеют на берегу несуществующего марсианского канала, дышат несуществующим марсианским воздухом, загорают под смертельным ультрафиолетом и потешаются над Бернстейном, зеленым новичком, который боится даже шлем снять.
Когда у тебя галлюцинация и отогнать ее ты не в силах, остается только расслабиться и получать удовольствие.
Рассудив таким образом, Бернстейн снял шлем. Он двигался будто во сне и был готов в любой момент свалиться замертво, но, слава богу, обошлось. Воздух, как его и предупреждали, оказался разреженным, но для дыхания вполне годился.
– И много вас тут? – поинтересовался Бернстейн.
– Кроме нас четверых, еще десятка два на базе по ту сторону Марс-Сити. Это в двадцати милях. – Говоривший ткнул большим пальцем влево.
В той стороне, за мерцающими песками, Бернстейн снова увидел белый город со шпилями и куполами.
– Марсианский город? – спросил он, стараясь не выдавать волнения.
– Ага, – ответил первый из отвечавших. – Самый настоящий, один из старейших. Марсиан там нынче раз-два и обчелся. Но бывают ночи, когда с определенного направления дует ветер, причем с определенной скоростью… – Он понизил голос, взяв таинственный тон. – И в такую ночь можно услышать, как они поют. Древние марсиане в металлических масках и длинных балахонах…
Остальные засмеялись.
– Вот же выдумщик! Не верь ему, Джош. Тут нет никаких призраков, хотя, по слухам, вон в тех горах живет несколько марсиан. – Говоривший указал на невысокую синеватую гряду левее барханов.
Все это было невероятно… и притом отчего-то казалось знакомым. Бернстейн порылся в памяти.
И вдруг он понял, кто эти люди.
– Вот что, ребята, – сказал он, – чертовски приятно было с вами поболтать, но мне пора возвращаться на базу. Хотелось бы узнать ваши имена, исключительно для отчета.
– Я капитан Джон Блэк, – сказал первый. – Это наш штурман Люстиг. А вон тот парень с умной физиономией – Сэмюэль Хинкстон, он в нашей экспедиции археолог.
– Рад с вами познакомиться, – сказал Бернстейн. – Вы ведь из Огайо вылетали, если не ошибаюсь?
– Эх, Огайо, родной край, – вздохнул Блэк.
– Прекрасный Огайо, – вторил ему Люстиг.
– До скорой встречи, – попрощался Бернстейн и пустился в обратный путь.
Да, он знал, с кем ему довелось встретиться. Знал, но не хотел в это верить.
Возвратясь в лагерь, Бернстейн долго думал, как рассказать коллегам об увиденном. «Друзья мои, представляете, в какой-то жалкой паре миль отсюда лежит совершенно иной Марс! С воздухом, водой и городами! И там расположилась еще одна экспедиция, она прилетела на ракете из Огайо. Пойдемте со мной, сами все увидите».
Его посадят под замок и при первой же возможности отправят на Землю. Не стоит хвастаться своими открытиями. Рановато. Сначала нужно добыть доказательства – как для товарищей, так и для себя самого.
И только теперь Бернстейн спохватился: как же это ему за все время пребывания на «ином Марсе» не пришло в голову запастись самомалейшим материальным подтверждением увиденного?
А с другой стороны, какому подтверждению здесь поверили бы? «Вот этот камешек я подобрал на берегу большого марсианского канала». Чепуха… Нет, что-либо доказать можно только при помощи фотоаппарата. Его-то завтра Бернстейн и прихватит с собой, когда снова выйдет за пределы лагеря.
Может, взять кого-нибудь в спутники? Свидетельство второго очевидца будет весомым…
Заманчивая идея. Но Бернстейн слишком плохо знает остальных участников экспедиции, не успел ни с кем хоть немножко сдружиться. Они все из Калифорнии, а он, с дипломом Массачусетского технологического, тут белая ворона. Какие надо привести аргументы, чтобы кто-нибудь согласился пойти? «Я там кое-что увидел, и надо бы проверить, но боюсь, это была всего лишь галлюцинация; в общем, если тебе нечем больше заняться, давай прогуляемся…»
Будет очень странно, если найдутся желающие.
А самый последний эпизод путешествия как объяснить? За пределами лагеря Бернстейн встретился с людьми, и это уже само по себе странно. Но еще более странно, что эти люди – персонажи когда-то прочитанной им книги. И загорающие у канала земляне, и обитаемый Марс придуманы Рэем Брэдбери! Это все из «Марсианских хроник»!
Надо идти в одиночку. Судя по всему, у него была случайная галлюцинация, она более не повторится. Вероятно, он даже каменную арку не найдет, уже не говоря об «ином Марсе». Миража просто не окажется на прежнем месте.
Что ж, так даже лучше – жизнь вернется в нормальную колею. Пускай чудеса останутся в памяти, зато Бернстейну не придется изводить себя сомнениями и навлекать на свою голову неприятности, утверждая, будто он видел то, чего не может быть.
Этот вечер ему показался необыкновенно долгим. Сначала он думал, что не уснет, но наконец провалился в тревожный сон.
Утро пришло внезапно. Бернстейн облачился в скафандр, проверил и зарядил фотоаппарат и вышел.
На границе лагеря его окликнул коллега:
– Эй, Бернстейн, ты куда собрался?
– Вчера нашел интересный скальный массив, хочу прогуляться к нему и осмотреть хорошенько.
– Слишком далеко от базы не уходи.
– Не волнуйся.
Если бы только знали коллеги, как далеко он намерен зайти в этот раз!
Камни, мимо которых шел Бернстейн, не казались знакомыми. А впрочем, с чего бы им казаться – не мог же он запомнить точную форму и местонахождение каждого из них. Главное – найти скальную арку. Этот ориентир Бернстейн узнает безошибочно, да и идти до него недалеко.
Где же она? Как сквозь землю провалилась…
Когда он уже почти отчаялся, арка вдруг очутилась прямо перед ним.
Бернстейн прошел через нее и двинулся дальше, дивясь непривычной местности. Это даже раздражало слегка – вчера надо было получше запоминать ориентиры. Или пользоваться портативным диктофоном – он всегда при скафандре, в кармашке на молнии.
Исследователь шел будто во сне – да он и был уверен, что все это ему снится. Путь лежал по дну петляющего ущелья, по бокам вздымались крутые стены. В этом каменном лабиринте Бернстейн вскоре заблудился напрочь. Оставалось только идти вперед.
Бернстейн съежился от испуга, едва не наткнувшись на крупного варана, который потирал сухие когтистые лапы и стрелял языком.
Он поспешил убраться с пути человека, а тот не сразу вспомнил, что на этой планете нет жизни – откуда же взялась ящерица? Бернстейн поискал ее взглядом – будто сгинула. Опять морок?
Но вот он достиг конца ущелья. Продвигаясь с предельной осторожностью, Бернстейн услышал звонкий, как колокольчик, смех.
Он резко и неловко повернулся, забыв про слабую гравитацию, и едва удержался на ногах – да и не удержался бы, если бы стоявшая рядом женщина не поддержала его.
– О небеса! – воскликнула она. – Кто ты?
Незнакомка была деликатного сложения, ростом невысока, золотоволосая, в платье из чего-то по виду схожего с металлом, мерцающего, в движении меняющего цвета. Прелестными чертами лица женщина напоминала фею. И уж точно эта красавица не принадлежала к человеческому роду. У Бернстейна затряслись руки, когда он понял: это марсианка, она просто не может быть никем иным.
Не дождавшись ответа, женщина отвернулась и окинула взглядом горизонт. Она как будто вовсе забыла о Бернстейне, а тот не мог понять, в чем дело, пока не увидел выражение ее лица. Марсианка казалась зачарованной, мечтательные фиалковые глаза были устремлены вдаль. И она очень тихо напевала чистым, нежным, мелодичным голосом. Бернстейн прислушался и через некоторое время разобрал слова:
– Глазами тост произнеси, и я отвечу взглядом…
Старинная песня – ее пела Илла в рассказе Брэдбери.
– Илла? – произнес Бернстейн.
Марсианка повернулась к нему – и как будто только сейчас всерьез восприняла его присутствие.
– Ты космонавт с Земли?
– Да, Илла.
Женщина присмотрелась к нему.
– Не вижу твоего лица, – сказала она.
Бернстейн смело, как накануне, снял шлем.
– Чем же ты так опечален? – спросила женщина.
Бернстейну и невдомек было, что его расстроенные чувства столь явственно отражаются на лице.
– Тебя никто не ждет на родной планете?
– Да, никто меня не ждет…
– Быть может, посчастливится найти красивую девушку здесь, на Марсе.
Бернстейн понял, что это царство невероятного, волшебного затягивает его в себя. И постарался сосредоточиться.
– У меня проблема, – проговорил он. – Не знаю, как рассказать прилетевшим со мной людям о тебе. И о других землянах, которых я повстречал тут вчера. О канале, о городе. Это не укладывается в нашу модель мироздания, понимаешь? С реальностью нашей не вяжется.
– Грустно это слышать, – сказала марсианка.
– В моем мире, – продолжал Бернстейн, – даже вот этот разговор, что мы с тобой ведем, был бы немыслим. В моем мире… в настоящем мире Марс – просто мертвый камень, присыпанный песком.
– Твой мир просто ужасен! – воскликнула Илла. – С него надо бежать сломя голову.
– Я и сам об этом подумывал, – вздохнул Бернстейн. Он вспомнил, как в рассказе Брэдбери Илле грезилась встреча с капитаном Блэком еще до того, как тот прилетел на самом деле, и как они беседовали в ее снах, и как он обещал увезти ее с собой и показать Землю. Об этом прознал Илл, муж Иллы, и пришел в бешенство. Он запретил жене идти в Зеленую долину, где должна была состояться напророченная ею посадка корабля. Прихватив ружье, Илл пошел туда сам. И было совершенно ясно, что он убьет Йорка.
– Йорк еще не прилетел, – сказал марсианке Бернстейн. – Ты ведь знаешь, как намерен поступить с ним твой муж?
– Да, знаю, – ответила Илла. – И это меня очень пугает. Но, быть может, на этот раз все получится по-другому.
– Где сейчас Илл?
– Пошел охотиться в Зеленую долину.
– Но ведь Йорк именно в этой долине посадит свой корабль.
– Думаю, да, – кивнула Илла. – Но теперь уже мне ясно, что сон не сбудется. Ведь сюда прилетел твой корабль, а не Йорка.
– Верно, – подтвердил Бернстейн.
– Какая-то великая тайна связана с тобой и с твоими спутниками. Но где же Йорк?
– Не знаю.
Вдали он увидел крошечный силуэт – кто-то медленно брел по равнине. Илл, кто же еще. У него на плече серебристое ружье с колоколообразным дулом. С такого расстояния не увидишь, если он выстрелит в кого-нибудь.
Пора уходить, решил Бернстейн.
– До свиданья, Илла. Надеюсь, мы еще увидимся.
Он повернулся, но марсианка уже исчезла. Только сейчас Бернстейн спохватился, что не сфотографировал ее.
Значит, рано возвращаться, надо шагать дальше. Отыскать канал, вдоль него пройти к увиденному вчера марсианскому городу. Если получится сделать там снимки, он докажет…
Докажет ли?
Вот показались далекие шпили. Бернстейн продвигался вперед размеренным шагом, а дома и башни увеличивались, прорисовывались все четче. Сказочный пустынный град, открытый непрестанно вздыхающим ветрам. А перед ним – длинный канал. Ощущалась влажность, как будто дело шло к дождю.
Настоящий ли это Марс? А почему бы и нет? С какой стати его прежний вариант должен быть жизнеспособнее и реалистичнее этого нового? Разве это не грех гордыни, не интеллектуальное высокомерие – требовать, чтобы Вселенная соответствовала твоим представлениям о ней? С какой стати Марс должен был оказаться именно таким, каким его рисуют себе жители Земли?
Город был окружен стеной, но в ней Бернстейн углядел ворота, через которые и вошел. И за стеной ему открылся поистине волшебный уголок с длинными тонкими башнями, хрустальными шпилями, позлащенными колоннами. Мраморные стены покрыты резьбой, в ней угадываются дивные существа, возможно боги никогда не существовавшего мира. В зачарованном этом городе Бернстейн сидел прямо на мостовой и не знал, смеяться ему или плакать.
А потом из-за угла вышел марсианин и сел рядом с ним.
– Что-нибудь не так? – спросил марсианин.
– Здесь творятся очень и очень странные вещи, – ответил Бернстейн. – Это не мой Марс.
– Вот и мне не по себе, – признался марсианин. – Этот Марс и не мой тоже.
– Чей же он тогда?
– Вероятно, новый вариант… следующий в очереди.
– Как такое может быть?
– Чего не знаю, того не знаю, – вздохнул марсианин. – С подобными вопросами, пожалуй, тебе следует обратиться к господину Ксиксу.
Марсианин встал и побрел своей дорогой. Бернстейн заставил себя подняться на ноги. Надо с кем-нибудь поговорить. С тем, кто хоть что-то понимает в происходящем.
Он шагал по тихим улицам меж высокими, старинными, диковинными для глаз землянина домами. Некоторое время спустя Бернстейн заметил другого пешехода. Это тоже был марсианин, но гораздо старше первого.
– Вы, должно быть, господин Ксикс, – предположил Бернстейн.
– Ну а кто же еще? – остановился Ксикс. – А вы один из них?
– Из них – это из кого?
– Из землян. Они тут появлялись однажды, а куда делись, нам неведомо.
– Это люди из рассказа, – ответил Бернстейн. – Из истории, которой на самом деле никогда не было.
– А… Ну тогда понятно. Видите ли, если бы это случилось на самом деле, возможно, пришел бы конец всему. Но поскольку все было вымыслом, за судьбу мира можно не опасаться.
– Вы хотите сказать, эта цивилизация-греза существует на самом деле?
– Конечно.
– Подождите здесь, пока я сообщу об этом остальным.
– Остальным – это кому?
– Экспедиции НАСА, с которой я сюда прибыл. Знаете ли, на нашем Марсе дышать нечем, а стужа там царит лютая.
– Грустно это слышать, – сказал Ксикс.
– Почему?
– Потому что две модели мироздания, ваш Марс и наш Марс, сосуществовать не могут. Слишком много аномалий, слишком большая разница между законами природы, на которые эти миры опираются.
– И что же будет?
– Трудно сказать, – пожал плечами Ксикс.
И тут Бернстейн вспомнил о фотоаппарате. Он положил шлем на мостовую и вынул из скафандра камеру.
– Что это? – спросил Ксикс.
– Фотоаппарат, – ответил Бернстейн. – Он моментально зарисовывает то, на что направлен. Картинки можно потом проявить, и они послужат доказательством увиденного мной.
– Вы уже делали здесь такие картинки?
– Нет, но собираюсь начать с вас.
– Я бы не советовал, – озабоченным тоном произнес Ксикс.
– Это абсолютно безопасно, – улыбнулся Бернстейн. – Никакого вреда фотоаппарат вам не причинит.
– Я не за себя беспокоюсь, – пояснил Ксикс. – Под угрозой может оказаться тот, кто рисует, а не тот, кого рисуют.
– Что за чепуха! Надеюсь, вы не попробуете меня остановить.
– Вот еще. Я всего лишь дал совет, для вашей же пользы. Поступайте, как сочтете нужным.
И марсианин пошел прочь.
Бернстейн нерешительно поднял камеру, сфокусировал объектив на удаляющемся марсианине, но не посмел нажать на кнопку. Повел видоискателем по окружающим домам. И опустил фотоаппарат.
А ведь это очень важный момент – момент истины для человеческой истории. Бернстейн это чувствовал. Если он не сделает снимки сейчас, когда есть такая возможность, то все останется грезой, видением. Очередной загадочной сказкой, каких люди насочиняли тысячи.
Но если он вернется не с пустыми руками… Возможно, наличие доказательств существования этого мира утвердит сам факт его существования.
Бернстейн медлил. Ведь нельзя исключать, что, если он зафиксирует этот новый мир, его родной мир исчезнет.
Об этом даже думать не хотелось.
Бернстейн поднял камеру и сфотографировал улицу, на которой стоял. Сделал он это с содроганием, но ничего не произошло. Он снял еще несколько видов.
А потом услышал шум и резко повернулся.
По мостовой шел человек и катил широкую тележку. Это был землянин, но почему-то в белом фартуке и соломенной шляпе. Тележка была разрисована в яркую красно-зеленую полоску.
Землянин что-то выкрикивал на ходу. Когда он приблизился, Бернстейн разобрал: «Горяченькие! Остренькие!»
Продавец сосисок!
– Здравствуй, – сказал уличный торговец. – Я Сэм. А где остальные?
– Ты о ком?
– О тех, кто бежал с Земли. О последних переселенцах.
– Ничего не понимаю… Кому и зачем понадобилось бежать с Земли?
– Приятель, да ты в себе ли? – с изумлением спросил Сэм. – Неужто не знаешь, какая беда стряслась с нашей несчастной родиной?
– О чем вы, черт бы вас побрал?!
– Атомные бомбы. Цепная реакция. Погибла вся планета.
– Погодите-ка, – проговорил Бернстейн, – такого просто не может быть. В моем мире была холодная война, но она закончилась, больше никто никому не угрожает атомными бомбами. Ядерный апокалипсис – это просто фантастика.
– Если бы так! Именно он и случился.
Для Бернстейна это было уже слишком. Он попятился от Сэма, повернулся и побежал.
Он мчался по улицам древнего города, потом по равнине. Выбиваясь из сил, пересек каменистую пустыню.
А ведь такой итог можно было предвидеть. Он описан Брэдбери в рассказе «Будет ласковый дождь».
Наверное, уже не осталось времени, чтобы предотвратить гибель собственного мира.
Едва не падая от изнеможения, Бернстейн добрался до каменной арки. Вернее, до того места, где она стояла раньше. На груде камней сидели двое. Марсианка и землянин.
Бернстейн узнал Иллу. Мужчину он прежде не видел, но догадался, что это капитан Йорк.
– Что случилось с аркой? – спросил Бернстейн.
– Я ее снес, – ответил Йорк. – Илла мне помогала.
– Но зачем?
– Чтобы не допустить существования твоего мира.
Бернстейн присел на камень рядом с Йорком и Иллой.
На голове у него не было шлема – верно, остался в городе. Похоже, он больше и не понадобится.
– Так что же, мой мир исчез?
– Его и не было никогда, – ответил Йорк. – Я об этом позаботился.
– Нет, он существовал!
– Как бесплотная фантазия, не более того. Если честно, невелика потеря. По словам Иллы, твой мир был не из самых достойных.
– Это был отличный мир! – возразил Бернстейн.
– Но несовместимый с этим, – сказал Йорк. – Я бы не хотел жить в такой Вселенной, где на Марсе нет воздуха и воды. Тогда бы здесь не было Иллы! И меня тоже.
– Понятно, – проговорил Бернстейн. – Очевидно, здесь выживают наиболее приспособленные галлюцинации.
– Похоже на то, – согласился Йорк, обнимая Иллу за плечи.
Он выглядел очень довольным собой.
– А как насчет остальных ребят? – спросил Бернстейн. – Как насчет моей экспедиции?
– Что за ребята? Что за экспедиция?
Бернстейн на миг лишился дара речи.
– У тебя будет достаточно времени, чтобы во всем разобраться, – пообещал Йорк. – А сейчас давай прогуляемся к большому каналу.
– Зачем?
– Просто посидим у воды, – ответил Йорк.
– На свое отражение посмотрим, – добавила Илла.
– И пивка хлебнем? – спросил Бернстейн.
Йорк улыбнулся.
Вместе с Йорком и Иллой Бернстейн вернулся в марсианский город. Он собирался пить пиво и бросать пустые бутылки в марсианский канал.
Бернстейн старался не думать о том, чем он будет заниматься после.

День первый

Долгое время оно сознавало, только не самое себя. Просто сознавало… Вокруг не было ничего, что можно было бы осознать, но оно этого не сознавало. Осознание наполняло его, как воздух наполняет воздушный шар. Осознание являлось частью его сущности, хотя оно этого не сознавало. У него не возникало суждений – время для суждений наступит позже.
В данный момент одного лишь осознания было достаточно. Впоследствии, став чем-то более определенным, изведав роскошь воспоминаний, оно мысленно возвратилось к этому первоначальному состоянию. Вспомнило о своем пребывании в этом месте, абсолютно лишенном красок. Вспышки света здесь иногда случались, а вот цветов не было никаких. Они появились позже. И даже мысли о цветах, которые появятся позже, приблизили их появление.
Но оно не было в этом уверено. Вещи, когда оно о них думало, почему-то менялись. Сначала не было ничего, потом появились мысли, а уж после – то, о чем можно думать. Впоследствии же казалось, будто то, о чем можно думать, появилось вперед. Ничего подобного. Сначала не было ничего, потом появились мысли, а уж после – то, о чем можно думать.
А поскольку не было ничего, о чем можно думать, то и мысли были незамысловатые. Оно даже не осмыслило категории истина – ложь или понятия плохо – хорошо . Это наступит позже. Понятия хорошо – плохо должны быть у каждой расы, даже новорожденной. Но оно относилось к расе еще не родившейся. И естественно, это отчасти замедляло его развитие.
И все же время перед рождением можно было назвать идиллическим. Жизнь была очень легкой, да и сравнивать ее было не с чем. Возможно, это была и не жизнь вовсе, поскольку с ним ничего не происходило, ничего на физическом уровне еще не происходило. Время для этого наступит позже. Но что оно должно было думать о времени, пока еще не перешло на физический уровень? Являлось ли это жизнью? Или правильнее называть это протожизнью? Ответа оно не знало, хотя и понимало опасность вопроса. Опасность исходила не столько от вопроса, сколько от целой группы вопросов. Вопросы создали мир, а ответы были как ручные собачки, готовые на все, лишь бы угодить. Какое мрачное соображение! Но, к счастью, думать еще было не обязательно. Пока оно пребывало в безмятежности протомыслительной фазы развития. Чувствовало – да, и думало – вроде того, но не размышляло о своих мыслях. Именно так оно и будет воспринимать ситуацию позже. Но сейчас даже протомысли были новинкой и требовали усилий. Их хватило, чтобы понять: кое-что изменилось, как только появилось сознание. Что-то началось. Не должно было, но началось. И оно было радо, что присутствует при таком важном моменте.
Еще оно заметило, что не идентифицирует себя больше как «оно», а скорее как «он» – однополое существо, приходящее в мир, в котором может быть больше одного пола. Это проистекало из факта его существования. Ну, по крайней мере, он так думал, что проистекало.
Возможно, конечно, его принадлежность к определенному полу («он») не означала вообще ничего. Голый факт, и ничего более. Данность, как любил говорить он. Но почему-то он так не считал. Если бы существовал только один пол, к чему тогда вообще иметь пол? Какой смысл в существовании только одного пола?
Хотя он задавал себе эти вопросы в полном одиночестве, ему казалось, что скоро появятся и другие. И некоторые из них будут отличаться от него полом. Как много полов будет вообще? Ему явилось великое видение. Возможно, полов будет столько, сколько будет индивидуальных особей, способных размышлять об этом вопросе. Видение было потрясающим, но он засомневался, что вопрос будет решен настолько эффектно. Вряд ли, даже если он займется всем этим сам.
Но какова идея! Ведь знание о том, что у него есть пол, подразумевало и то, что он способен спариваться – когда будет с кем. Спаривание казалось крайне необходимой вещью. Как он заметил, стоило ему задуматься о различии полов, как тут же мысли обращались к спариванию. Но так как обсудить эту тему было не с кем, то он решил принять спаривание как данность. «А как бы было весело, – подумал он, – если бы существовало множество таких же, как я, но в чем-то отличающихся друг от друга, и каждый подбирал бы себе уникального партнера».
Ладно, насчет множества он не был уверен. Пожалуй, он слегка увлекся. Представьте, воображает множество! Все, чем он пока располагал, – он сам, и даже это не являлось неоспоримым фактом.
От размышлений его отвлекло нечто неожиданное, и это неожиданное пришло извне. Он удивился. До сих пор у него ни разу не возникало мысли о существовании «вовне». Хотя оно и подразумевается само собой. Он с удовольствием бы потратил некоторое время на переваривание новой концепции «вовне» (а также производных от нее) и неизбежно сопутствующей ей «внутри». Но он не мог сейчас отвлечься на «внутри» и «вовне», поскольку произошло что-то неожиданное, и это что-то требовало к себе внимания.
На самом деле он не хотел рассматривать это что-то. Ему вполне хватало мыслей о себе самом. Он не желал казаться эгоистичным – хотя кому какое дело, ведь вокруг нет никого, кого бы это могло задеть. Но ему необходимо разобраться в себе. В конце концов, он – единственный, кто способен понимать хоть что-то.
Он увидел, что не может заниматься этим прямо сейчас. Потому что неожиданное событие, вторжение «извне» (и это понятие, которое все равно придется исследовать рано или поздно), требовало внимания самым решительным образом.
Первое, на что он обратил внимание: вторжение происходило в его пространство. Это была простая, но почти невообразимая вещь, которая произошла от одного неотмеченного момента к другому в непрерывном потоке времени или чего бы то ни было.
Его рассердило, что теперь он должен рассматривать еще и «время». Без него было гораздо проще.

– Иногда кажется, что есть только я, – сказал Арчи, – а все остальное мне только снится.
– Да, конечно, – согласилась Джейн. – Иногда я думаю так же.
– Но мне могло бы сниться, что ты говоришь это.
– Так или иначе, это недоказуемо, – пожала плечами Джейн.
– Трудно не согласиться. Тебе не кажется, что мы уже давно не проверяли инкубатор?
– Давай заглянем в смотровой люк.
Они вошли в инкубационную комнату – помещение с белыми стенами и разнообразными предметами обстановки. Единственным любопытным предметом в комнате был объемистый цилиндр, конусообразный с торцов, сделанный из какого-то блестящего металла, похожего на нержавеющую сталь. Цилиндр лежал в открытой ажурной коляске, выполненной из того же металла, что и цилиндр, но не отполированного до такого же блеска. Последнее творение профессора Карпентера, по завершении которого он присоединился к остальным.
– Никак не могу понять, почему профессор ушел тотчас же, как только закончил уловитель душ, – задумчиво произнесла Джейн.
– Это не уловитель душ, – возразил Арчи.
– Конечноуловитель. Самый настоящий. И если наши надежды оправдались, цилиндр Карпентера поймал душу какой-нибудь новой формы жизни.
– Возможно, все это мы видим во сне, – снова сказал Арчи. – А мир, настоящий мир на самом деле устроен иначе.
– Как можешь ты говорить о мироустройстве? Вспомни, что случилось только в течение нашей жизни. Долгое время все шло своим чередом, а потом – раз, и все кончилось. Ты помнишь, что почувствовал, когда это случилось?
– Это было очень давно. И теперь надолго.
Джейн кивнула:
– Кто бы мог подумать, что мы с тобой станем последними людьми на Земле?
– Это потому, что мы попали в проект Карпентера. Мы добровольно вызвались остаться, помнишь?
– Конечно помню. Но я не думала, что для рождения нового существа потребуется столько времени.
– Прогнозы редко сбываются на сто процентов, – сказал Арчи. – Никто не знает, сколько нужно времени, чтобы новая раса из потенциальной возможности превратилась в реальность.
– По-моему, времени прошло достаточно, – сказала Джейн. – Давай заглянем в инкубатор.
– Нельзя. Карпентер допускал, что это повлияет на результат.
– Тогда для чего он сделал смотровой люк?
– Ну, может, этого требовала техника безопасности, – неубедительно предположил Арчи.
– Не городи чепухи. Эх, к черту Гейзенберга, давай заглянем.
Они повернулись к цилиндру и заглянули через смотровой люк. Внутри что-то было. Потом дверца цилиндра распахнулась, и они увидели новое существо.
Существо было настолько новым, что даже не имело названия. Это было довольно странно, потому что имена обычно появляются за некоторое время до появления новорожденных. Однако не в данном случае. Наступил момент замешательства, когда троица посмотрела друг на друга. Замешательство продолжало нарастать, поскольку новое создание не обладало органами зрения – в них не было необходимости до рождения. Отсутствие зрения ставило его в невыгодное положение по отношению к людям, имевшим возможность сколь угодно долго рассматривать существо, и это не могло не сказаться на его форме, его комплектации, его манере двигаться и, больше всего, на его поведении. А новое существо не могло ответить людям той же монетой. Оно знало, что они рядом, но, черт побери, оно не могло их видеть.
– Глаза! – крикнуло существо. – Мне нужны глаза!
– Успокойся, – отозвался Арчи. – Пока еще рано.
– Это не займет много времени, – сказало существо.
И оно сделало то, что позже назовет усилием. Раздался хлопок – первый произведенный им звук! – и вот оно уже обладает глазами.
Но обладает ими как-то не вполне верно. Арчи и Джейн вежливо поаплодировали, но существо знало: с глазами что-то не так. Оно видело только одно существо, а не двух, и это существо выглядело как… Тут оно запнулось. Поскольку оно не знало почти ничего, то и делать сравнение ему было не с чем, – таким образом, искусство метафоры было ему недоступно. А хуже всего, что у него в запасе не было даже прилагательных! Джейн нашептала ему некоторые, и оно испытало чувство благодарности.
– Ты бы мог сказать, что ты некоторым образом студенистый. Имеешь форму перевернутого яблочного пирога или приплюснутой кривой распределения. Ты обладаешь массой и душой. Наружный слой напоминает протоплазму: течет, но не как плоть. Твой внешний вид – кристаллообразный, что, вероятно, соответствует природе твоей реальности. Ты сверкаешь, и у тебя много граней. Ты беспрерывно меняешь цвет, почти не повторяясь. Возможно, так ты мог бы общаться с другими себе подобными.
– Какими другими? – удивилось существо.
– Ну, – сказала Джейн, – я имела в виду – потом, позже. Сейчас нет никаких других. Ты первый.
– Первый?
– Первый образец новой формы жизни. Прародитель новой расы. Что-то очень особенное. Ты должен гордиться.
– Но я ничего не сделал!
– И тем не менее ты первый представитель своего вида.
– Да, наверное, это важно. А что насчет вас? Вы двое были здесь до меня.
– О, мы не в счет, – сказал Арчи. – Ты первый в своем виде, а мы последние в своем. Сегодня самый важный день в истории твоего вида.
– То есть все начинается здесь?
– Да. Главное, понять, что все это должно где-то начаться для вас.
– Я первый! – воскликнуло существо.
– Но не последний, – добавила Джейн. – Мы объясним это позже. Главное, понять, что все это должно где-то начинаться. Сегодня это и происходит. Начало. День первый. Самый важный день в истории твоей расы, которая должна появиться. День, который вы станете праздновать, если не забудете.
– Ты сказала, я сверкаю?
– Да. Наверное, ты кристаллическая форма жизни.
– А вы нет?
– Спасибо, нет! Мы из протоплазмы, устаревшая модель.
– Не знаю ничего о других моделях. Ведь я только что появился.
– Нам это известно, – сказал Арчи. – Не нужно забегать вперед. Рождение из небытия само по себе – важный жизненный опыт.
– Это нечто отличное от того, что я знал. Интереснее, хотя и там было неплохо.
– Расскажи, как было там.
– С удовольствием. Но прежде мне хотелось бы получить имя.
– Зачем? – удивился Арчи. – Ты же в единственном числе. Вряд ли тебя можно с кем-то спутать.
– Просто мне кажется, я буду чувствовать себя увереннее, если обзаведусь именем. Так я смогу относиться к себе как к личности, а не как к представителю вида.
– Он быстро учится, тебе не кажется? – обратился Арчи к Джейн. – Парень не промах! – Повернувшись к существу, он сказал: – Намотай на ус, что до тех пор, пока ты являешься единственным представителем вида, личность и раса в тебе слиты воедино. И каким бы ты ни был, те, что придут за тобой, будут твоим образом и подобием, хотя и не таким совершенным, как ты. Не важно, насколько несовершенен можешь быть ты, это твоя сущность, которая задает тон всему последующему.
– Это хорошо, – сказало существо. – Но лучше, если бы это являлось результатом моих личных заслуг, а не следствием того, что мне посчастливилось (или не посчастливилось) стать первым. Но я понимаю, что этот момент следует рассмотреть позже, когда я буду знать больше. Объясни мне, почему я не могу вас увидеть, как бы ни старался?
– Причина в твоей зрительной системе, – сказала Джейн. – Создавая ее, ты, конечно, постарался на славу, вот только встроил задом наперед. Сейчас она сориентирована так, что ты видишь только себя.
Существо ощутило неловкость. Еще одно понятие, в котором он обязательно разберется, как только появится возможность!
Пока же он сказал:
– На самом деле мне нравится смотреть на себя. Однако из вежливости, я думаю, мне следует перенаправить зрение.
И существо перенаправило зрение, потеряв при этом себя из виду. Это было печально, потому что так приятно смотреть на что-то блестящее. Два существа, которых он увидел, не блестели.
– Можно просто звать тебя Адамом, – предложил Арчи. – Как-никак ты первый.
– Это имя что-нибудь значит? – спросил Адам.
– Ох, я и забыл. Разумеется, ты ничего не знаешь про настоящего Адама. Он был первым человеком на Земле. Это хорошее имя и тебе подходит.
– Но оно не может быть моим настоящим именем, – возразил Адам. – Оно из языка твоей расы, а не моей.
– Ну а как иначе? Твоей расы пока нет.
– Это можно очень быстро исправить, – сказал Адам, рассердившись.
– Как пожелаешь. Но я бы повременил. Мы здесь задержались именно для того, чтобы объяснить тебе, как и что делать. Потом, когда ты научишься действовать самостоятельно, вас будет столько, сколько ты пожелаешь.
– Вы собрались уходить? – удивился Адам. – Так скоро? Но почему не сказали мне?
– Тебя здесь еще не было, – ответила Джейн.
– Знаю, но можно было проинформировать задним числом. Я подразумеваю, такое возможно или нет? Ведь есть же такое явление, как обратное действие, верно?
– Не знаю, – сказала Джейн. – Я сожалею о нашем уходе. Первое, что ты увидел, были мы, верно?
– Да, вы. И не успел я узнать вас, как вы уже уходите.
– Думаю, ты полюбил нас, – произнесла Джейн.
– Ну, я привык к вам, – сказал Адам. – Хотя знаю вас всего-то ничего. И даже не представляю, сколько обычно требуется времени для этого.
– Ты тоже нам нравишься, Адам, – сказал Арчи. – Передавать эстафету всегда трудно. Предлагаю приступить к делу.
– Арчи, – укоризненно произнесла Джейн.
– Мы обязаны выполнить миссию, ты сама знаешь.
– Но Адам едва родился!
– И что? Разве нам предписан какой-то срок, в течение которого мы должны кружить вокруг него и нянчиться? И вообще, как можно нянчиться с кристаллической формой жизни?
– Арчи, не ревнуй! Нельзя ревновать к существу, которое выглядит как комок протоплазмы в оболочке из хрусталя.
– А вот ревность приплетать не надо.
– Почему?
– Ты прекрасно знаешь почему.
Они посмотрели друг на друга. К тому моменту Адам уже достаточно хорошо разобрался в человеческой манере общения, чтобы понять, что они сверлят друг друга взглядами. Это означало, что они говорят друг другу беззвучные слова, которые являются продолжением предшествовавшей ситуации и не предназначены для того, чтобы их слышала третья сторона. С внезапной болью Адам осознал, что он, уникальное и до недавнего времени единственное существо в природе, теперь стал тем, что называется не очень приятно: третья сторона.
Ему стало любопытно, каково это – сверлить кого-нибудь взглядом. Он пообещал себе испробовать это, как только появится хоть кто-то из его рода, на кого можно будет смотреть.
– Я не хочу создавать проблемы, – сказал он. – Но меня интересует одна вещь.
– Какая? – спросил Арчи.
– Почему мы способны общаться, несмотря на различие в происхождении и языке. Или у меня настолько развита интуиция? Или есть какое-то другое правило?
– Нет, ты воспринял слова правильно. Язык – действительно чудесное средство.
– Я думал, чудесно то, что я испытал, когда рождался из ничего, – сказал Адам.
– Конечно! И я этого не отрицаю. Но язык… Он помогает решать проблемы.
– Но мы их решили, – сказал Адам, – причем без труда. Как это возможно?
– Если бы я мог объяснить! – воскликнул Арчи. – Каким-то образом общение между различающимися существами возможно, и Вселенная не против этого.
– Вселенная, – повторил Адам. – Насчет Вселенной у меня вопрос.
– Вопросы позже, – сказал Арчи. – Сейчас нам действительно нужно показать тебе, что тут к чему, да и выметаться.
– Арчи! – воскликнула Джейн. – Это невежливо!
– Ничего личного, – сказал Арчи. – Ты и сама хорошо знаешь, Джейн, что нам пора.
Разговор породил несколько интересных вопросов. Адам собирался задать их, когда совершенно неожиданно произошло то, отчего у него задребезжали пластины, как он выразился бы на более поздней стадии своего развития.
Арчи начал двигаться. За ним начала двигаться Джейн.
Позднее Адам назовет себя наивным, вспоминая свое удивление, которое он испытал в тот момент, когда Арчи и Джейн пришли в движение. До этого он не подозревал о существовании такого явления, как движение. Ведь он не двигался, когда возник из ничего: каким-то образом он оказался здесь, но не посредством движения. И вот Арчи и Джейн поднялись и продемонстрировали его.
Увидев раз движение, постигнуть его суть было уже гораздо проще. И действительно, все было очевидно. Он видел, как Арчи начал перемещаться прочь от него, а за ним последовала Джейн. Возможно, он притягивал ее, если предположить, что объекты, находящиеся в движении, притягивают объекты, находящиеся в состоянии покоя.
– Идем с нами, – позвал Арчи.
– Я?
– Конечно ты.
– Чего вы от меня хотите?
– Мы хотим, чтобы ты пошел с нами.
– Это предполагает движение?
– Естественно.
– Но я не двигался раньше.
– Адам, мы знаем, что ты способен двигаться, – сказала Джейн.
– Наверное, да. Это не кажется таким уж сложным. Но с какой целью?
– Мы хотим показать тебе кое-что.
– А нельзя принести это сюда?
– Послушай, будет гораздо удобнее, если ты сам пойдешь с нами. Именно так все здесь и делается. Точнее, делалось. И пока мы с Арчи еще тут, будем придерживаться старых правил, если ты не против.
– Это имеет какое-нибудь значение, если я буду против?
– Никакого.
– Хорошо, – сказал Адам. – Это движение… Что нужно делать?
– Используй воображение, – подсказал Арчи.
Арчи и Джейн продолжили движение. Он мог бы сказать, что они были все дальше от него, потому что уменьшались в размерах. Это казалось не вполне разумным. Почему бы вещам не увеличиваться при удалении? Это способствовало бы лучшему обзору сцены. Он хотел было поразмышлять на эту тему, но тут заметил, что Арчи и Джейн почти покинули круг его осознания, как он временно называл область визуального восприятия. Он понял, что ему лучше поторопиться и разрешить проблему движения.
Первая попытка (как он скажет себе позже, когда будет оценивать ее в более спокойной обстановке) была грандиозной и непрактичной. Тонкие ленты, в которые он трансформировал свое тело, были, вне всякого сомнения, красивы, но, даже будучи оснащены рядами крохотных крылышек, они не продемонстрировали приемлемого результата, когда подул встречный ветер (а ведь никто не рассказал ему о ветре!). Время уходило, а время было пока еще неизвестной субстанцией, возможно даже ценной, и он начал раздражаться.
Сердился он оттого, что решение такого простого вопроса ему никак не давалось. Терзаемый недовольством, он в шутку свернул себя шаром и бросил. Его удивило, насколько легко и результативно он переместился. И научился он этому сам.
– Эй, подождите! – крикнул Адам.
Он начал двигаться и тут же сделал другое открытие. Понял, что значит «идти куда-то».
Арчи и Джейн привели его на плоскую вершину высокой горы. Он глянул вниз. Во все стороны расстилались бесконечные земли. Непосредственно перед ним внизу лежало обширное плоскогорье, поросшее сочной золотистой травой, а вдалеке проступали голубые горы.
– Это естественного происхождения или создано кем-то? – спросил Адам.
– Немного того, немного другого, – ответил Арчи.
– Зачем вы мне это показываете?
– Так удобнее всего познакомить тебя с нашей планетой.
– Я признателен.
– Это самое меньшее, что мы могли сделать, – сказал Арчи. – Ты можешь изменить сектор обзора, повернув голову.
– Красиво, – произнес Адам. – Как вы называете то, что лежит перед нами?
– Это один из уголков Африки, – сказала Джейн.
– Она красивая, – проговорил Адамс. – Но там совсем тихо.
– Потому что там никого нет.
– Нет других людей?
– Ни одного человека.
– А птицы, белки, насекомые – если позволите мне задать вопрос, который я на самом деле не смогу сформулировать, пока не разовьюсь в достаточной мере?
– Их тоже нет.
Адам повернул голову направо. Картина Африки поблекла. Вместо нее возник пейзаж, состоящий из высоких зданий, деревьев, парков и мостов.
– Мы еще в Африке? – спросил Адам.
– Нет, на другом континенте. Это Европа. Судя по всему, Париж.
– Но там никого нет?
– Конечно нет. Передавая планету, мы освободили ее.
– Понятно. – Адам снова повернул голову. – Где мы теперь?
– В Южной Америке.
– А что это за пятна на земле?
– Помет гуано.
– И где все эти наследившие пометом гуано?
– Ушли, все ушли.
Адам, хоть и не зная процедуры передачи планеты от одной расы к другой, увидел, что дальнейший тур по Земле не добавит ничего нового. Он не знал, как относиться к тому, что он уже увидел, но решил, что поверхностного осмотра хватит за глаза. Поэтому он быстро повернул голову и ограничился беглым осмотром Китая, России, Англии, каких-то маленьких островов и бескрайних водных просторов.
– Что ж, – наконец сказал Адам, – и правда хорошо, что вы показали мне планету. Она весьма милая, и ее довольно много. Вы на самом деле отдаете ее мне?
– Да. Она твоя.
– Не знаю, что и сказать.
– И не надо, – сказал Арчи. – На этом и закончим.
– Вы уверены, что никого не осталось?
– Все ушли. Место свободно, заполняй его себе подобными.
– Может быть, оставите немного птиц, насекомых, бактерий, чего-нибудь еще?
– Так не делается. Начинать следует с чистого листа.
– Что ж, еще раз спасибо.
– Пожалуйста, – сказал Арчи. – Не стесняйся, переделывай все тут, как тебе удобно.
– Так я и поступлю, – пообещал Адам. – Я уже вижу переизбыток растительности и недостаток блестящих кристаллов. Есть что-то очаровательное в блестящих кристаллах, вам не кажется?
– Каждому свое, – улыбнулась Джейн.
– Преврати тут все в каменную соль, – посоветовал Арчи. – Нам уже все равно. Счастливо оставаться, Адам. Пойдем, Джейн.
– Подождите, не уходите!
– Я же говорил тебе, – сказал Арчи, – нам пора выметаться.
– Вы идете, чтобы соединиться с остальными?
– Что-то вроде этого.
– Но куда вы идете? Где находятся остальные?
– Объяснить это непросто, – сказал Арчи.
– Как же мне тогда с вами связываться?
– Для какой цели?
– Арчи, как ты не понимаешь? – удивилась Джейн. – Адам хочет сообщать нам, как у него все продвигается. Верно, Адам?
– Ну, если только вам интересно.
– Разумеется, интересно, – произнесла Джейн.
– А мне – нет, – сказал Арчи.
– Вы идете на другую планету?
– Не совсем так.
– Но куда-то очень-очень далеко?
– Ну да, пожалуй.
– Это в нашей Вселенной? Или в какой-то другой?
– Адам, я не объясню. Честно говоря, мы и сами точно не знаем, куда идем и где остальные. Просто мы чувствуем, что уже пора.
– Тяжело уходить? – спросил Адам.
– Тяжело, легко, какая разница? – сказал Арчи. – Нам пора. А тебе удачи, малыш. Идем, Джейн.
– Прощай, Адам, – сказала Джейн.
Они помахали руками и исчезли. То есть их просто не стало. Словно пропали из поля зрения. Это произошло даже быстрее, чем моргнуть глазом, потому что моргание Адам пока не изобрел.
Он еще долго смотрел на то место, где стояли Арчи и Джейн. Сейчас их там не было, но они все же там были. В этом он был уверен, хоть и не абсолютно, поскольку это могло быть плодом его воображения. Если допустить, конечно, существование воображения и его способность создавать иллюзии. Но что еще может создавать воображение?
Внезапно он почувствовал ужасное одиночество.
В чувстве одиночества для него не было ничего необычного. Но до этого, когда он пребывал в небытии, он не чувствовал себя одиноким. А если и чувствовал, то не настолько остро.
Что ж, пора приступать к работе, создавать новую расу. Место он уже выбрал. Африка подходила идеально. Он решил: пять полов будет в самый раз, хотя нужно понаблюдать, что из этого выйдет. Также он запланировал множество других существ. Некоторые получатся гадкими. Просто так, из прихоти. Да. Он все решил. Некоторые будут обитать в океане, некоторые на суше. А еще в воздухе! Он едва не забыл про воздух!
Планы множились и ширились в голове. Первым делом нужно создать себе подобных. Он подозревал: чтобы создавать других, ему придется стать «ею». Он не знал, понравится ли ему это, но, черт побери, некоторые жертвы просто неизбежны, если начинаешь новый вид.
Он еще раз посмотрел на то место, где стояли Арчи и Джейн. Что они сделали? Каким образом исчезли?
Хорошо, с этим Адам разберется позже. А сейчас он почувствовал, как что-то скользнуло по его поверхности. Ветер! Радостный весенний ветерок! Пора превращаться в женщину и создавать себе пару, так чтобы они могли создавать других.
Только вот люди… куда же они ушли?

Изыскания в области динозаврологии

1. Динозавры в Древнем Риме

Нерон весьма удивился, когда в один прекрасный день вольноотпущенник Паллант вдруг объявил, что кое-кто хочет побеседовать с императором и об отказе не может быть и речи.
– Что еще за новости? – нахмурился Нерон. – Я с кем попало не беседую.
– А с этим типом надо бы.
– Почему это? Он что, какой-то особенный?
Паллант закатил глаза. А Нерон хорошо знал: Паллант закатывает глаза только в особенных случаях.
– Ну и где этот тип?
– В приемной. Сказал, что долго ждать не будет.
Тело Нерона внезапно скрутило судорогой страха.
А тело у него было вполне себе ничего. Откровенно говоря, одно из самых симпатичных во всем Риме в том году. Ну, может, слегка упитанное, зато с великолепной золотистой шевелюрой. Таких красавчиков-императоров в истории поди поищи. Еще Гай, правда, был недурен собой (тот, по прозвищу Калигула), зато псих. Хотя бедный дядя Клавдий тоже был не в своем уме.
– Он ждет, – напомнил Паллант.
Нерон огляделся по сторонам: вокруг сплошной мрамор, на столе прекрасные вазы (этрусская работа – лучше просто не бывает).
– Что-то мне не хочется, – сказал он. – Почему бы этому типу, как всем нормальным людям, не послать папирус с просьбой об аудиенции?
– А мне-то откуда знать? – спросил Паллант невероятно мерзким голосом.
– Да что с тобой сегодня? – содрогнулся от отвращения Нерон.
– Нервы. С того самого дня, как…
– Знаю. Даже не напоминай.
– И не собираюсь. Но в самом деле… спалить Рим!
– Я же просил не напоминать!
– А клуб вольноотпущенников зачем понадобилось жечь? Людям вроде меня и так податься особо некуда.
– Не я устроил тот пожар.
Имелся в виду недавний пожар, при котором сгорело три четверти Рима. Прескверный пожар. Многочисленные улики указывали на императора. Нерон, само собой, отпирался. Кое-как удалось свалить вину на христиан. Все знали: христиане – опасные сектанты, они могут отколоть любой номер. Хотя никто не поверил, что они подожгли Рим. Какая им с того выгода? В огне погибло их собственное имущество: дюжина протоцерквей – не хухры-мухры. Так что под подозрением оставался только Нерон. Он ведь на каждом шагу призывал гореть пламенем, твердым, как рубин . Но Нерон твердил: «Это не я». А с императором не больно-то поспоришь, но и поверить ему тоже трудно – ведь всем было прекрасно известно, что это его рук дело.
– Ладно, – сказал Нерон. – Веди его сюда.
– Слава тебе господи.
Паллант пробормотал это довольно тихо, но император все равно расслышал и сделал мысленную пометку: «Этот вольноотпущенник что-то слишком много себе позволяет. Пора от него избавиться. Надо только подыскать ему замену». Но в тот момент другого вольноотпущенника под рукой не оказалось, а представлять посетителей кому-то ведь надо.
Паллант вышел из мраморного зала в приемную и немного погодя вернулся с высоким незнакомцем в заморских одеждах. Таких одежд даже Нерон отродясь не видывал, а уж если он не видывал, то, будьте покойны, не видывал никто в Риме. Загадочный тип вырядился в то, что позже назовут костюмом-тройкой: серая ткань с отливом, сверкающие запонки, лацканы с разрезом, галстук в полосочку.
– А, Нерон, как раз вовремя, – сказал он.
Нерон сразу понял: с этим типом жди неприятностей. Император, как правило, довольно быстро избавлялся от потенциальных неприятностей, попросту веля покончить с неугодным. Но белокурый визитер буквально излучал властность, его глаза сверкали, словно лазеры (Нерон о лазерах еще не слышал, но нечто подобное воображал в самых страшных своих кошмарах).
– Добро пожаловать в Римскую империю, – поприветствовал он гостя самым вежливым тоном. – Чем могу помочь?
– Слушай, у меня нет времени точить лясы. Мы тут у вас кое-что поменяем.
– Мы?
– Ну, я и мальчики. Вы нас будете звать богами. Мы на самом-то деле просто ученые, но для всех вас – боги.
– Боже мой, – сказал Нерон.
– Ну да, как-то так, – кивнул незнакомец. – Дело вот в чем: у нас там все тип-топ. В раю. Вернее, вы это называете раем, а мы – центром управления. Но в последнее время скучновато стало, вот мы и решили поменять кое-что. Оживить обстановку, так сказать. Собираемся внедрить в Рим динозавров.
У Нерона отвисла челюсть, но он взял себя в руки.
– Динозавров? Я никого с таким именем не встречал.
– Представь себе ящерицу, – предложил незнакомец.
– А, ящерица! Ящериц я видел.
– Но эти очень большие.
– Ну, разумеется.
– Нет-нет. Не просто очень большие – огромные. Чудовищной величины! Помнишь статую Аполлона возле Парфенона?
– Конечно! – кивнул Нерон. – Я ее видел во время недавней поездки в Грецию. Божественно.
– Не знаю, искусство – не моя область. Статуя велика, согласен?
– Да-да. Самое малое футов двенадцать в высоту. Да еще пьедестал.
Нерон, конечно, считал в римских футах, а они больше английских, так что статуя и впрямь была огромной.
– Ну так вот, – продолжал гость, – эта статуя не больше детеныша самого мелкого динозавра.
– Ага, – сказал Нерон. – Я понял, они действительно очень большие.
– О чем я и толкую. Такая диковина займет всю улицу. Представь зверюгу размером со стадо слонов.
– Слонов? – переспросил Нерон. – Да, я и слонов видел.
– Динозавр в пять или шесть раз больше слона. Да еще сплошь покрыт броней. И с огромными зубищами.
– И вы хотите притащить этих тварей в Рим?
– Схватываешь на лету.
– Но зачем?
– Ну что за вопрос? Затем, что это можно устроить. Вот мы возьмем и устроим. Забавно же получится.
– Забавно? Ох, сомневаюсь…
– Тебе понравится. Парню, который спалил Рим, динозавры обязательно понравятся.
– Это был не я!

В следующем своем воззвании Нерон написал:

Сим извещаю всех граждан империи, что посланник богов посетил нас и сообщил о грядущем явлении (вернее, нашествии) динозавров, которого удостоится единственно Рим. Свободно странствующие динозавры станут нашими почетными гостями. Ваш император соизволил даровать им римское гражданство. Динозавры – не люди, но меня уверили в их понятливости и, можно даже сказать, кротости. Прошу проявить дружелюбие. Это только временная мера. Следите за изменениями дорожного движения: пока все не утрясется, возможны небольшие затруднения. Искренне ваш, Нерон, император. 

Как вы понимаете, воззвание породило многочисленные пересуды. «Чего только не выкинет император, – пришло к выводу общественное мнение, – чтобы отвлечь общественное мнение от пожара. Но мы-то с вами знаем, кто спалил Рим».
Многие вообще не поверили ни единому слову. «Динозавр? – вопрошали они. – Это что еще за зверь?» Но в тот день, когда первые динозавры должны были пройти по улице Виктора Эммануила II (вернее, по тому месту, где эта улица появится сотни лет спустя), собралась большая толпа.
Сначала где-то над Аппиевой дорогой показалось облако пыли, затем послышался топот, и наконец появились динозавры. Они шествовали по городу поодиночке, по трое и по шестеро. Боги (или типы, выдающие себя за богов) решили, что для такого события непременно нужна программка, поэтому римлянам раздали листовки со схематическими изображениями основных видов рептилий. Печатный станок тогда, конечно, еще не был изобретен, но какого черта: если уж устраиваешь анахронизм подобного масштаба, можно наплевать на предосторожности и хотя бы внести ясность.
Динозавры отличались поразительным разнообразием. Были тут и аллозавры, и трогодонты, и летающие нимичизавры, и огромные неуклюжие прототюфякозавры, маленькие проворные шустрозавры, и хиронопронты (как обычно, кучкующиеся по три). В небе парили длинноклювые когтистые птеродактили.
Люди, столпившиеся по краям улиц, восторженно аплодировали при появлении огромных ящериц и жевали бутерброды с чесноком и луком (их загодя бесплатно раздали всем представители консультативной комиссии по динозаврам в надежде произвести благоприятное впечатление).
Нерон наблюдал за происходящим с императорской трибуны и думал, что идея-то оказалась вполне себе ничего. Божественный тип в личной беседе уверил его, что динозавры отвлекут внимание общественности от пожара даже лучше, чем гладиаторские бои. Конечно, все это оставляло Нерону мало места для творчества, а своей творческой натурой он весьма дорожил. Но зрелище получилось что надо. «Вполне может и сработать», – решил император.

2. Динозавровое письмо

Уважаемый Азервелл! 
Вот ответ на Ваш недавний телепатический запрос. Ваш предок Джордж, о котором Вы наводите справки, был среднего размера тираннозавром и в самом расцвете сил весил около девяти тонн. Жил он на юге Италии, а родился в меловом периоде, предположительно в конце кампана (в те дни записи велись не слишком аккуратно). Представители семейства Азервелл (да, дорогой мой, они носили ту же самую фамилию!) были видными членами общества и входили в Кампанский правительственный совет. 
Нам мало известно о прямых биологических родственниках Джорджа, хотя сохранились некоторые сведения о его сестре Этре, известной художнице своего времени, а также о его непосредственном окружении (динозавры ведь всегда жили в социуме). В это окружение входило несколько стегозавров, один бронтозавр, небольшое стадо трицератопсов, живших обособленно неподалеку от Лоди, и несколько археоптериксов. Вашего дядюшку ни в коем случае нельзя назвать «безымянным динозавром, не имевшем влияния в обществе», как утверждают некоторые клеветники. 
Другой ваш дядя, Анхид, входил в число первых тираннозавров, прибывших в Рим. Обитал он в огромном каменном амбаре, построенном на том месте, где несколько столетий спустя должна была появиться Испанская лестница. 
Значительную проблему для Рима того времени представлял динозавровый навоз. Его не так-то просто было убирать с улиц, ведь даже самые цивилизованные динозавры мало внимания обращают на то, что происходит с отходами их собственной жизнедеятельности. У этих созданий, разумеется, полно положительных и даже превосходных качеств, но чистоплотность в их список не входит. «Грязный, как динозавр» – так говорили в древние времена. 
Пришлось нанимать специальных людей, так называемых динозавровых навозников. Они мигом образовали профсоюз, получили ряд привилегий и обзавелись собственными древними ритуалами, праздниками, песнями и секретными рукопожатиями. 
Множество трудностей возникло в сфере уличного движения. К счастью, динозавры входили в город и выходили из него строго по часам. Многие жили за пределами самого Рима – на прекрасных зеленых пастбищах возле Аппиевой дороги. Превосходное местечко, особенно для травоядных видов, которые отличались отменным аппетитом, в особенности бронтозавры. Последние весили пятьдесят-шестьдесят тонн и могли за день слопать количество пищи, равное половине собственного веса. Пришлось импортировать из Азии быстрорастущие разновидности трав (там такого добра полно). 
Неизвестно, чем бы все обернулось, если бы популяцию бронтозавров не контролировали хищники. Римлянам это было на руку: как правило, они имели хороший запас бронтозаврятины. Вполне сносная еда, притом в изобилии; по вкусу напоминает мясо буйвола, но есть в ней и нотка дикой утки. 
Посещая город, динозавры расхаживали по главным улицам (например, по улице Фламиния) и поднимали огромные тучи пыли. При этом то и дело случались неприятные инциденты: римляне не сразу приспособились к новым правилам дорожного движения, и многие были затоптаны насмерть. 
Появление динозавров изменило историю Рима и Европы. На востоке прорвавшиеся в Армению парфяне, услышав о динозаврах, решили не вторгаться в Рим, ведь у них и без гигантских ящеров хватало забот. Галлы и германцы, угрожавшие империи в районе Альп, избрали тактику стороннего наблюдения. Завоевать Рим – это прекрасно, но на кой черт им динозавры? 
Жители города испытывали серьезные затруднения с поддержанием архитектуры в надлежащем виде: неуклюжие динозавры постоянно сбивали карнизы с домов. Хотя римлянам и раздали соответствующие листовки, многие по-прежнему с трудом отличали один вид от другого и потому не могли толком объяснить в своих жалобах в органы динозавронадзора, какой именно ящер несет ответственность за ущерб. 
Конечно, динозавры неизбежно должны были сделаться участниками гладиаторских боев. Вполне естественное развитие событий. Но и там не обошлось без затруднений. 

3. Разговор с тренером динозавров в школе гладиаторов

– Приветствую тебя, Руф.
– Приветствую тебя, Лепид.
– Как прошла дневная тренировка?
– Не очень хорошо, господин. Мы выпустили против двух аллозавров двенадцать гладиаторов. Результат не слишком впечатляет.
– Удалось ли вам набрать очки?
– Поскольку вы, мой господин, предупредили, что динозавры стоят дорого и потому не следует убивать их во время тренировки, а нужно сохранить им жизнь до игр в Колизее, мы приложили все усилия, чтобы не травмировать их. Сражались только затупленными мечами и копьями без наконечников. Но все меры предосторожности оказались излишними. Динозавры прекрасно могут о себе позаботиться. Эти создания, как вы и говорили, мой господин, закованы в броню. Их не берет даже стрела, пущенная прямо в глаз или пасть. Я, честно говоря, сомневаюсь, что моим гладиаторам, сколько бы их ни собралось, под силу прикончить большого динозавра по прозвищу Тиран.
– Глупости, Руф. Конечно же, им это под силу. Просто надо работать слаженно. Один или даже несколько гладиаторов пусть отвлекают зверя, а остальные в это время подберутся сзади и подрежут ему сухожилия на ногах. А с обездвиженным противником справиться уже проще.
– Да, мой господин, – отвечал Руф, но без особой уверенности в голосе.

4. Разговор Нерона с повелителем динозавров

Некоторые не согласны с теорией, будто динозавров в Рим привели боги. Кое-кто утверждает, что ответственность за это несут исключительно сами римляне, которые обнаружили в Альпах укромную долину, а в ней таинственного иноземца, присматривающего за небольшой группой ящеров. Человек этот называл себя хранителем динозавров из будущего. Его доставили к Нерону, и между императором и неизвестным состоялся следующий разговор:
– Ты повелитель динозавров?
– Я с ними вожусь, но повелителем себя не назвал бы. Сомневаюсь, что у них вообще может быть повелитель.
– Ты, наверное, не слышал о вежливости. Меня нужно называть «ваше величество», «ваше высокопревосходительство» или хотя бы «цезарь». Я не то чтобы настаиваю на соблюдении формальностей, но довольно некрасиво пренебрегать нормами приличия.
– Прошу не гневаться, цезарь. В вашем присутствии я испытываю сильнейший трепет. Не думал, что доведется увидеть Древний Рим и императора.
– Так-то лучше. Тебя, кажется, зовут Силас? Вот что, Силас, расскажи-ка о том месте, где тебя во время охоты на динозавров обнаружили мои легионеры. Как удалось тебе попасть к нам из этого так называемого будущего?
– Это, цезарь, весьма сложно объяснить. У нас с вами нет общей терминологии. Я сам до сих пор не понял, почему ваши воины оказались в изолированной от времени долине, где я наблюдал за динозаврами.
– Я думал, тебе об этом рассказали. Эта старая карга, сивилла, спалила почти все свои книги, но нам все же удалось спасти несколько томов. В них мы обнаружили заклинания, с помощью которых можно перенестись в загадочные земли, а также детальные описания этих земель и обитающих там чудовищ. Подробности же о самом путешествии ты найдешь в сочинениях некоторых наших писателей. Мудрецы произнесли заклинания и под охраной полулегиона проникли в загадочные земли. В том краю, среди папоротников и странной формы деревьев, они и наткнулись на тебя и твоих динозавров. Так где же находится то место, господин Силас?
– Цезарь, повторяю, я не из вашего времени, а из другого – за несколько тысяч лет отсюда. Все это трудно понять…
– Я прекрасно понимаю. Ты утверждаешь, что явился из будущего. Пожалуйста, продолжай.
– Там, в будущем, мы научились путешествовать во времени. Но делаем это только в редких случаях. Существует определенная опасность: в прошлом можно изменить что-нибудь очень важное, от чего зависит и наше собственное время, будущее. Это называется эффектом бабочки. Теория гласит: малейшего взмаха крыла бабочки достаточно, чтобы разрушить судьбу целой цивилизации.
– Чрезвычайно неправдоподобная теория.
– Нет, ваше величество. Это голые факты. Именно об этом я и хочу вас предупредить.

5. Письмо, написанное повелителем динозавров и адресованное будущему (публикуется впервые)

Дорогая Линда! 
Сомневаюсь, что это письмо дойдет до тебя, но я просто обязан попытаться. Даже если ты его не получишь, я облегчу душу. Представь себе мое удивление, когда в один прекрасный день, изучая паразитов в маленькой лаборатории, построенной на общественные средства, я вдруг услышал громкий шум. Не знакомый рев динозавров – нет; то было металлическое бряцание и громкие человеческие крики. 
Поначалу это напрочь сбило меня с толку. Голоса казались злыми и испуганными. Я решил, что у нас поменялась администрация и ко мне в плейстоцен выслали бригаду для ликвидации лаборатории. Этот проект всегда вызывал много споров, и некоторые утверждали, что нельзя забираться в прошлое, даже если, как в ситуации с моими исследованиями, от основной линии истории Земли отгораживается определенный кусок этого самого прошлого. 
И вот я вышел на улицу, ожидая встретить там группу ученых, посланную новой администрацией, но вместо нее обнаружил полсотни римских воинов античного периода. Небольшого роста мужчины в туниках и кожаных доспехах с бронзовыми пластинами, на головах – шлемы, на ногах – походные сандалии. У каждого в руке пилум, а в ножнах на поясе короткий меч. Я, разумеется, обыкновенный биолог, а не специалист в области Античности, да и вообще истории. Но в университете мы проходили Древний Рим, так что понять, кто явился ко мне в гости, было несложно. 

6. Выдержки из лекций Чарльза Э. Бакстера по сравнительному фольклорному динозавроведению

Сегодня мы поговорим о двух важных проблемах динозаврологии. Первая касается причин возникновения у стегозавров заднего мозга в поясничной области. Этот мозг развился в дополнение к основному переднему мозгу, расположенному на обычном месте – в черепе рептилии.
Вторая связана с маленькими передними конечностями тираннозавров. Каким же образом ящеры использовали их? Как обычно, мы начнем со второго вопроса.
Тираннозавры, чудовища двадцати футов ростом, весили десять или даже пятнадцать тонн и обладали крошечными передними лапками, не превосходящими по размеру человеческие руки. Естественным образом возникает вопрос: зачем вообще им понадобились такие конечности?
Ответ закономерен: тираннозавры со своими лапками, снабженными длинными изящными пальцами (которые иногда ошибочно именуют когтями), были выдающимися картежниками древности. Лапки эти, хоть на них и отсутствовал обособленный большой палец (люди обычно придают ему чрезмерное значение), не годились, чтобы рвать на куски добычу, зато прекрасно удерживали игральные карты.
Карты изобрели не сами динозавры: их (а также унитазы и галстуки) завезли на Землю самые первые ее инопланетные гости – раса, бороздившая космос задолго до появления человечества. Пришельцы, эти протоатланты, явились из системы Арктура – большой звезды весьма красивой расцветки.
Арктурианцы имели два обособленных больших пальца на руке, что делало их в два раза умнее однобольшепальцевых людей, возникших позже в результате эволюции. Вместе с арктурианцами на планету прибыли их неуклюжие человекообразные слуги удивительных оттенков. Именно они являются нашими предками.
Арктурианцы прибыли на Землю в начале палеолита. Климат тогда был еще теплым, а загородной недвижимости хватало на всех. Это произошло до возникновения цветов, но арктурианцев сей факт мало заботил: они привезли свои собственные. Именно их цветы и дали начало нашим. И это вполне логично – откуда же еще им происходить? Уж конечно не от ужасных папоротников. Похожим образом и люди впоследствии развились из человекоподобных арктурианских слуг.
На Земле пришельцам было совершенно не с кем перекинуться словечком: вокруг одни динозавры. Ящеры в те дни были гораздо умнее, и казалось, их ждет великое будущее. Тогда размеры играли довольно важную роль, а среди динозавров попадались поистине циклопические особи. Те кости, что находят сейчас, – в основном останки маленьких рептилий. Большие и умные динозавры не оставляли после себя улик в виде костей.
В те дни на Земле околачивалось огромное количество гигантских ящеров («околачиваться» – научный термин, описывающий естественный способ передвижения этих созданий).
Арктурианцы приземлились, разбили палаточный лагерь и принялись осматривать окрестности, подумывая, чем бы заняться. Представители этой расы играли в карты лучше многих прочих, так что, покончив с постройкой отхожих мест и танцевальных залов, они уселись за игру. Обычный спортивный бридж, только червонная масть была второй по старшинству, и всегда находилось довольно много энтузиастов ремика.
Тираннозавры сделались зеваками на карточных турнирах. Слово «зеваки» на самом деле арктурианского происхождения, оно означает «тот, кто наблюдает за игрой и отпускает неуместные комментарии». Через некоторое время арктурианцы заметили, что тираннозавры то и дело испускают при помощи носа пронзительные звуки. Сначала это сочли простым проявлением нервозности, но затем, присмотревшись, догадались, что таким способом гигантские ящеры выражают одобрение или неодобрение по отношению к определенным игровым стратегиям. Догадки эти были подтверждены исследованиями, проведенными независимыми научными группами. Тираннозавры обладали врожденным карточным чутьем – одним из тех щедрых даров, которыми иногда природа оделяет тот или иной вид.
Больших тираннозавров время от времени допускали к игре. Карточное чутье нужно было оттачивать, но ящеры, благодаря врожденному таланту и соревновательным наклонностям, схватывали все на лету. Хотя их пришлось специально тренировать, чтобы не открывали четырехкарточный мажор (эта пагубная наклонность казалась врожденной) и не пытались побить козырного туза (в подобных досадных изъянах виновата генетика – какие-то неполадки в ДНК, с которыми удавалось справиться в ходе обучения).
Тираннозавры отлично играли в бридж и демонстрировали явную к нему предрасположенность. Сначала игрой увлеклись тысячи, потом счет пошел на миллионы. У русских национальный спорт – шахматы, а у тираннозавров им почти сразу же сделался бридж.
Вскоре они уже не отвлекались от игры, чтобы пойти и убить кого-нибудь себе на обед. «Подкиньте нам чего-нибудь на зуб», – говорили тираннозавры арктурианцам. Ящеры пользовались услугами некоторых динозавров поменьше (тех, кто с приязнью относился к картам), которые добывали для них еду, а в награду получали крупицы информации об удачных червовых комбинациях (хотя истинные карточные секреты тираннозавры не открывали никому и никогда).
Как раз тогда появилась первая земная промышленность, а именно производство столов и стульев для бриджа. Их обычно изготавливали из камня, поскольку столярное дело в ту пору еще не изобрели: в ход шли известняк, базальт, гранит и другие породы. Стулья для тираннозавров делали рабочие из класса человекообразных арктурианских прислужников. Основных моделей было две: «хвостом вверх» и «хвостом вниз». Знания, накопленные в данной области, сохранились до наших дней – нагляднее всего это демонстрируют образчики современной офисной мебели.
Карточные способности тираннозавров развивались необычайно быстро. Поначалу в их среде выделилось несколько юниоров, но не прошло и десятилетия, как в одной только будущей Северной Америке насчитывалось уже около тысячи мастеров спорта. Они участвовали в соревнованиях наравне с арктурианцами и показали себя более чем достойными соперниками.
Окрыленные собственными успехами в городе Неандерталь, располагавшемся на территории будущей Германии, тираннозавры приняли участие в галактическом турнире и заняли весьма почетное третье место. Потом они решили поставить на кон все, подали заявку на участие в первом всекосмическом соревновании по бриджу, проводившемся неподалеку от Денеба, и выиграли его.
Казалось, тираннозавры вот-вот сделаются чемпионами Вселенной, но, увы, они, сами о том не подозревая, занесли с Денеба на Землю газопродуцирующие бактерии, которые быстро размножились в темных закоулках. Произведенный ими в огромном количестве газ попал в атмосферу, и эпоха динозавров закончилась.
Игральные карты тираннозавров до сих пор не удалось обнаружить, поскольку они изготавливались из невлагостойкого материала, а наводнений с тех пор случилось предостаточно. Ученые все еще не теряют надежды найти примитивные игровые протоколы – плиты из известняка с нацарапанными на них результатами турниров. Вот и ответ на вопрос о том, что делали тираннозавры своими крошечными лапками.
Вернемся к стегозаврам. Этим огромным неуклюжим созданиям, покрытым броней, природа даровала два мозга: один, как и у всех остальных, располагался внутри черепной коробки, а другой – в задней части тела, между бедрами, на расстоянии двадцати или тридцати футов от головы. Не сразу удалось понять, для чего именно предназначен этот так называемый задний мозг. Природа, как известно, не совершает ошибок, но иногда ставит перед собой довольно туманные цели. Именно это и произошло со вторым мозгом стегозавров. Вначале ящеры хранили там воспоминания – те, с которыми жалко расстаться, но которые не нужно немедленно обрабатывать в обладающем ограниченной производительностью переднем мозгу. Где-то же надо было складировать старые песни, редко используемые телефонные номера и праздничные рецепты.
Естественным образом задний мозг со временем начал фиксировать информацию о происходящем – в частности, в области поясницы. Ведь расстояние от головы до хвоста у стегозавра весьма значительное, и иногда происходящие вокруг них события разительно отличаются.
Задний мозг сообщал стегозавру, когда кормовая часть оказывалась, например, в воде или огне, и при этом не беспокоил передний мозг, поскольку у того хватало своих забот – как-никак плейстоцен на дворе.
Так задний мозг превратился в важный для выживания орган: он разыскивал сухие и чистые места для ночевки. Головному-то мозгу вечно было не до того, ведь перед глазами у ящера постоянно появлялось что-то новое и это что-то нуждалось в обмозговании. А кто подумает о задней части? Вот этим и занимался с успехом задний мозг.
Вскоре он осознал свою значимость, и прилагательное «задний» стало вызывать у него негодование. В нем слышалась брезгливая снисходительность.
Поскольку задний мозг перерабатывал информацию о том, где только что побывал стегозавр, он решил специализироваться на воспоминаниях и ретроспекции. Когда к этому прибавилось умение писать, задний мозг стегозавра стал первым на Земле литератором.
Записи стегозавров являются самыми древними образчиками земной прозы, которая проникнута ностальгией, ведь именно у пишущих стегозавров впервые сформировалось ощущение прошлого и стремление к истокам.
Конечно же, сами стегозавры ничего не писали. Их передние лапы не были для этого приспособлены. Ящеры привлекали проворных рептилий небольшого размера под названием секретарезавры. Неизвестно, что получали секретарезавры в обмен на свои услуги, но они сыграли важную роль в распространении динозавровой культуры.
Все могло бы сложиться вполне удачно с такого рода разделением умственного труда, но, к сожалению, в заднем мозге начало формироваться эго. Мозг оскорбляли постоянные напоминания о его местоположении. Он утверждал, что разница между передом и задом исключительно субъективна и задняя часть может играть ведущую роль не хуже передней, и даже сформировал учение под названием «позитивная ретрогрессия». В этом ему помогал рудиментарный зрительный аппарат, который начал развиваться в ягодицах стегозавра (к несчастью, его мягкие ткани не сохранились в окаменелостях).
Скоро психологическое развитие стегозавра зашло в тупик – ящера раздирали на части два эго.
Ситуация складывалась критическая: ни взад, ни вперед. Зачастую огромные рептилии не могли двинуться с места и просто валялись среди скал, споря сами с собой:
– Давай пойдем вперед.
– Нет, лучше назад.
– И куда же ты нас тащишь, хотелось бы знать?
– Слушай, заткнись, а? Все будет нормально.
– Нет уж, я тоже имею право голоса.
– Так дальше продолжаться не может.
– А я о чем говорю?
И так далее, и тому подобное.
Зачастую в процессе подобных утомительных бесед бедные создания умирали с голоду. Эволюционное решение так и не поспело вовремя: бактериальные газы с Денеба распространились по Земле и уничтожили всю популяцию динозавров. Ирония заключается в том, что к тому моменту природа вот-вот, согласно логике, должна была предпринять следующий шаг – сформировать в организме стегозавра третий мозг.
Он уже зарождался в средней части позвоночника. Но теперь невозможно узнать, как далеко зашли бы стегозавры, развейся он должным образом.

Сделка с дьяволом

Получив должность специального ассистента-администратора при дворце Рольфа Оглторпа, высокопоставленного дьявола с почтенной древней репутацией, Шелдон воспринял это как должное. Он только что покинул стены Инфернального университета с дипломом МАБа – магистра алхимии барокко. Эта стандартная степень пред назначалась специально для перспективных молодых дьяволов. Шелдон был толков и амбициозен, но по части греховной деятельности не имел ни малейшего опыта. Ему и было-то всего пятьсот лет, он родился в эпоху Воз рождения, в этот золотой век колдовства, когда такие смельчаки, как Николя Фламель и Роджер Бэкон, пачками вызывали духов. Да, то были прекрасные времена – как для людей, так и для обитателей потустороннего мира.
Прекрасные времена канули безвозвратно. Алхимия, с ее отточенным чутьем к добру и злу, уступила науке, с ее абсолютизированным прагматизмом и полной невосприимчивостью к морали. Потери в этике наука демонстративно компенсировала приобретениями в эффективности. В ее царствование зло сделалось банальным. Без шумихи и суеты, в размеренной деловитой манере, почти рутинно, человечество день ото дня вершило изощренные злодеяния. Там, где доселе боролись за выживание семь смертных грехов, буйным цветом расцвел один-единственный, но затмевающий все остальные. Это было бессердечие. С его мерзким отростком – равнодушием к судьбе ближнего.
В те проклятые дни умение расщеплять атомы ценилось куда выше, чем умение разбивать сердца. Выводя гибридную кукурузу, наука не подозревала, что одновременно выводит гибридных людей. Человек с легкостью расхаживал по Луне и не замечал, что все глубже погружается в трясину безверия.
В инфернальных кругах очень широко обсуждались подобные явления и вызывали всеобщее негодование, поскольку они относились к числу мелких прегрешений самого низменного сорта, а князья подземного мира никогда не опускались до мышиной возни. Но великие грехи классической традиции ушли в историю заодно с предметно-изобразительным искусством и реалистической прозой, оставив после себя только аллюзии и нюансы, и разбитое сердце было теперь всего лишь метафорой, причем не из интересных.
Лишенное религиозных коннотаций, проклятие сделалось на земле явлением повседневным, рутинным; люди научились без содействия темных сил находить дорожку в ад. А когда зло превращается в банальность, искушение в его традиционных формах становится бесполезным.
Вот такая малоприятная ситуация сложилась к тому моменту, когда Шелдон, трудившийся во дворце Оглторпа, услышал царапанье в парадную дверь.
Особняк престарелого дьявола, носящий название Свинарник, располагался в модном у адской знати пригороде девятого круга. Шелдону достались несложные обязанности, он в основном таскал котлы с гнилым мясом в столовую на обед и ужин, а на завтрак Оглторп пред почитал яйца мух. Во дворце всегда было жарко, сыро и зловонно, в коридорах под ногами чавкала слизь.
Хозяин из Свинарника почти не выходил. А ведь когда-то этот дьявол был сущим живчиком. «Когда-то» – значит во времена поистине незапамятные. В древней Ниневии он пользовался бешеной популярностью – само собой, под другим именем. Позже, в Средневековье, где его знали как Велиала, он вовсю будировал расовые противоречия и отправлял про клятые души в концентрационные преисподние, построенные для просчитавшихся грешников. Во времена же сравнительно недавние он растолстел и обленился. Заявил, что человеческий род сам рвется навстречу вечным мукам и помощь ему уже не требуется. Это все равно что учить рыбу плаванию – только когти в слизи перепачкаешь.
Так что Оглторп сделался домоседом. Жил как заправский пенсионер, возился в саду с вечно больными розами и вонючими лилиями, варил на кухне в большущих котлах тухлое мясо и засиженные мухами овощи. И казался совершенно раскисшим старикашкой Шелдону, своему помощнику.
Тот имел доступ ко всем помещениям, кроме одной комнатки в темном подвале; ее дверь всегда была на крепком запоре. О том, что спрятано в этом закутке, Шелдон мог только догадываться, поскольку с ключом Оглторп не расставался ни на миг.
Впрочем, молодой демон не очень-то жаждал сорвать покров с этой тайны. К деятельности адских сановников он относился скептически. Похоже, чтобы взлететь по здешней иерархической лестнице, необходимо лишь в нужное время оказаться в нужном месте, и никакие таланты не требуются.
Но потом Шелдон все-таки понял, каково на самом деле быть князем тьмы.
Как-то раз сумрачным-пресумрачным днем явилась молитва. О своем присутствии она возвестила бесхитростно – поскреблась в прибитую гвоздями к двери пластину из мыслеулавливающего материала.
Шелдон услышал, оторвался от своей работы, каковая заключалась в переметании кучи мусора из угла в угол, и пошел узнать, в чем дело.
Выйдя на крыльцо, он увидел крошечное грязное существо, похожее на прозрачного лемура с крылышками. Замарашка цеплялась за дверь и лепетала:
– Помогите…
Молитвы – это назойливые ходоки, вымогающие милости у потустороннего мира. Вселенная изобилует ими, но слышать и видеть их способны лишь духовные сущности, такие как ангелы и дьяволы. Любое человеческое желание – тоже духовная сущность, правда совсем кроха. Она отправляется в рай или ад, где норовит добиться своей реализации. У среднестатистической молитвы век короток – едва успела народиться, как ее уже и след простыл.
Но порой отправляемое в потусторонний мир желание заряжают энергией, и ему удается достичь райских высот или адских глубин, в зависимости от того, где больше шансов на его исполнение.
И вот создание, добравшееся до Свинарника, хлопает выпуклыми глазенками и бормочет как заведенное:
– Выслушай, помоги, дай…
Шелдон скривился и занес веник, чтобы расплющить попрошайку прямо на мыслеулавливающей пластине, но его остановил приковылявший Оглторп.
– Погоди-погоди, это интересно, – сказал почтенный дьявол.
– Что тут может быть интересного? – удивился Шел дон. – Самое заурядное плюгавенькое человечье желаньице. Позволим ему остаться – оно того и гляди размножится, а червей у нас и так хватает.
– Не надо спешить, – произнес Оглторп. – Эта малютка создана человеческим существом и направлена ко мне. Позволим же ей высказаться.
И молитва заговорила писклявым голоском:
– О дьявол Оглторп, пожалуйста, исполни просьбу моего господина Хезекайи Смита!
– Так и есть, это посланница, – кивнул Оглторп. – И она ко мне добиралась аж из мира смертных. Шелдон, ты понимаешь? Этот парень, Смит, чего-то от меня хочет, и у него нашлась энергия, чтобы донести просьбу. Желания суть молитвы человеческого рода, и как можно не ответить на ту молитву, которая адресована непосредственно тебе?
– Не понимаю, господин, отчего ты так возбудился, – проворчал Шелдон. – Люди вечно клянчат благ у высших сил.
– До чего же циничная молодежь пошла! – посетовал Оглторп не без снисходительной улыбочки. – Вы, ребятишки, слишком привыкли к всеобъемлющей греховности и массовому проклятию. Индивидуальные проекты вам нисколько не интересны. Итак, мы имеем молитву, присланную человеком, который не пожалел для этого времени и энергии. – Старый дьявол поднял посланницу за шкирку. – А ну-ка скажи, детка, откуда ты?
Голосок пропищал:
– Я желание, принадлежащее Хезекайе Смиту, Сандс-Пойнт, Нью-Йорк.
– И чего же Хезекайя Смит от меня хочет? – спросил Оглторп.
– Он намерен высказать просьбу лично, – отвечало желание. – Мне поручено лишь пригласить тебя к нему в гости. Это на Мэплкрофт-драйв.
– Не ходи туда, господин! – воскликнул Шелдон.
– Почему?
– Потому что нельзя верить людям. Это первое, чему нас учили на прикладной демонологии. Люди хитры, и коварны, и склонны к бессовестной лжи.
– А известно ли тебе, – спросил Оглторп, – что о нас они говорят то же самое?
– Да, известно, и это просто в голове у меня не укладывается, – вздохнул Шелдон. – Разве мы, обитатели темной стороны мира, не славимся своей приверженностью идеалам чистого зла?
– Аскетика зла – тема весьма и весьма серьезная, – уклонился от спора Оглторп. – Но ты когда-нибудь и сам поймешь, что злодеяние, сотворенное своими собственными руками, – чертовски приятная штука.
– Так ты намерен исполнить это желание?
– Я намерен посетить мистера Смита и выяснить, чего он хочет на самом деле.
И Оглторп стал готовиться к путешествию на Землю. Шелдон напрашивался сопровождать, но старик велел помощнику оставаться в аду и следить за домом.
– Можешь навещать меня время от времени, – сказал Оглторп на прощание, – но это приключение целиком и полностью мое.
Путешествие выдалось долгим не только по причине гигантского расстояния, отделяющего мир смертных от ада, но и в силу того, что дорога безбожно петляла и изобиловала препятствиями. Из преисподней с ее низким, всегда затянутым мрачными дождевыми тучами небом, пыльными бурями, бешено плюющимися лавой вулканами и сонными черными реками Оглторп по тропинке выбрался в лес. Там шныряла в кустах некая живность, не принадлежащая ни аду, ни раю и уж точно не имевшая никакого отношения к земной юдоли. Обитатели промежуточной зоны с их разнообразием кошмарных форм и расцветок внушали нешуточное беспокойство.
В пути Оглторп встретил немало знаменитых покойников. Например, Сизифа, – выбиваясь из сил, тот нес на плечах в гору огромный валун; бедняга не смог даже рукой помахать, лишь дружелюбно подмигнул. А вот Тантал, утопив в иле подбородок, силится напиться, – но как бы он ни тянулся к воде, в рот не попадет ни капли.
– А, это ты, Оглторп, – произнес Тантал. – Старина, не замолвишь ли словечко, чтобы мне изменили условия отбывания наказания? Я не к тому, что тут сущая каторга, просто как-то уж слишком привычно все. Скучаю, понимаешь? Чем терпеть эту тоску зеленую, я бы лучше терпел боль. Посодействуешь, а?
– Так и быть, – обещал Оглторп, – похлопочу, чтобы тебе разрешили пробовать воду на вкус. Не пить, конечно, а только аппетит возбуждать.
– Вот спасибо! – вскричал Тантал. – Для меня это будет настоящее счастье!
– Но тебе, конечно же, не скажут, когда оно наступит, – подлил ложку дегтя Оглторп. – И если ты, пытаясь утолить жажду, вдруг прекратишь выказывать должное рвение – останешься без поблажки, так и знай.
– Учту! – И Тантал резко потянулся к воде губами, а та, как всегда, ловко отпрянула.
– Ты и правда добьешься для него послабления? – спросил появившийся рядом Шелдон.
– Может, да, а может, и нет. Это ведь никакого значения не имеет. Тантал не страдает от жажды, ему просто хочется разнообразия.
И Оглторп продолжил свой путь по нижним чертогам. Он миновал поэтический ад, где люди с характерной внешностью сгорали от любви и возвышенную страсть к своим избранницам переплавляли в бессмертные строфы. Он побывал в индустриальной преисподней, где рабочие непрестанно бастовали и требовали повышения заработка. Ад весьма неоднороден, в каждом его уголке свой антураж, в зависимости от того, какому типу неудовлетворенных желаний это место принадлежит.
Смит жил один в эксклюзивной усадьбе возле Сандс-Пойнта, это у пролива Лонг-Айленд. У этого джентльмена была прислуга, и она помалкивала об увиденном и услышанном в его доме. Он нажил уйму всякого движимого и недвижимого имущества, но больше всего гордился своей коллекцией ловушек для душ. Смит спонсировал Нью-Йоркский музей естественной истории, и его пожертвования всегда отличались щедростью. Вот только на самом деле им двигало не бескорыстие, а желание получить доступ к разнообразным волшебным предметам, стекавшимся в музей со всех стран и континентов. Он намеревался, вооружась этими артефактами, ринуться на штурм вечности.
Ну а если обойтись без стилистических фигур, то Хезекайя Смит хотел обрести бессмертие. В самом деле, разве справедливо, что богатый живет не дольше бедного? Какой прок в деньгах, если на них нельзя покупать время?
Он уже обращался за помощью к науке, но та его разочаровала. Не захотелось ложиться в холодильник и ждать гипотетического дня, когда его разморозят. Во-первых, такой день может и не наступить; во-вторых, оттаявший Смит не обязательно окажется жив. Магия сулила более приятные перспективы.
С какими только шаманами, ведунами и некромантами не встречался Смит! На сеансах чародейства, волшебства и колдовства он насмотрелся всякого-разного и уверовал в силу зла. Вот только как использовать ее себе на благо?
С помощью имевшихся в его распоряжении магических артефактов он соорудил молитву и отправил ее к Огл торпу. Прошло несколько недель. Смит терпеливо ждал, хотя, если честно, уже не чаял получить ответ.
Но однажды ровно в полдень вокруг померк свет. Смиту было известно, что подобными явлениями сопровождаются визиты потусторонних сущностей. Сердце забилось быстрее, он приготовился действовать.
Хезекайя Смит взял на изготовку главное свое оружие – австралийскую ловушку для душ. Когда с силой крутишь ею над головой, она издает противный звук, низкий такой гул, и на эти вибрации, если верить научной дисциплине под названием «оккультная акустика», дух летит неудержимо, как мотылек на огонь.
Оглторп услышал этот гул, эквивалентный для него счастливому детскому смеху, или застенчивой улыбке красавицы, или уютному потрескиванию углей в камине. А может, бесшумному падению снежинок или металлическому тембру дождя в меланхоличный осенний день. Иными словами, сопротивляться зову было невозможно, и старый дьявол покорно устремился на него. Ах, до чего же сладки эти трели! Даже не верится, что род человеческий все еще способен создавать такие восхитительные вибрации. Оглторп намеревался соблюдать осмотрительность во владениях Смита, обдумывать каждый шаг. Но вот услышал блазнящий голос ловушки для духов – и от бросил всяческую осторожность.
Он вошел в дом, прошагал по залитым солнцем коридорам, соединявшим роскошные залы. Он миновал массивные рояли, блистающую лаком мебель, столовое серебро в витринах из хрусталя и палисандрового дерева. А ловушка зовет все громче, все заманчивей. Охваченный нетерпением дьявол прибавил шагу. Вот и последняя дверь. Оглторп вошел…
Гул подхватил его, потащил вперед. Тело вдруг сделалось невесомым. Он казался себе паутинкой, увлекаемой лет ним ветерком. Ловушка перевернула его вверх тормашками, закружила. Оглторпа мотало туда-сюда, крутило и вертело, и от такой бешеной болтанки свет померк в глазах.
А потом он вдруг обнаружил, что плавает в зеленой прозрачной среде. Всего лишь мгновение потребовалось на догадку: его заточили в большую зеленую бутыль.
Снаружи стоял человек: широкое лицо, залысины, очки в роговой оправе, совиные глаза.
Эти глаза смотрели в упор на дьявола.
– Ты у меня в руках, – констатировал Смит.
Оглторп оценил обстановку. Вгляделся в кривое бутылочное стекло и обнаружил наверху пробку с печатью Соломона.
– Да, это так, – признал он.
– Из очень достоверных источников мне известно, что, если посадить дьявола в бутыль и запереть ее Соломоновой печатью, можно с этим дьяволом заключить сделку.
– Истинная правда, – подтвердил Оглторп. – Сделка с дьяволом – очень древняя коммерческая операция, и я рад, что в современном мире она не совсем забыта.
– Также я слышал, – продолжал Смит, – что демон, оказавшись в ситуации наподобие нашей, не может лгать. Поэтому на мои вопросы ты должен отвечать правдиво. Скажи, это правда, что тебе нельзя обманывать?
– Ты поднимаешь интересную философскую тему, – задумчиво проговорил Оглторп. – Вспоминается парадокс Зенона насчет критянина-лжеца. Если отвечу, что обязан говорить только правду, как ты узнаешь, что я не солгал?
– Об этом я как-то не подумал, – слегка растерялся Смит. – Наверное, в душе был готов поверить слову джентльмена… Даешь слово, что не обманешь меня?
– Почему бы и нет? – пожал плечами Оглторп. – Мы никуда не продвинемся, если так и будем до бесконечности устанавливать правила игры. Хезекайя Смит, обещаю: я буду с тобой честен. А теперь говори, чего ты хочешь.
Смит вынул из нагрудного кармана сложенный лист бумаги. Расправил его и прокашлялся.
– У меня тут список…
– Это я вижу.
– А в нем ряд пунктов…
– Сколько твоих желаний я должен исполнить?
– На самом деле только одно. Все остальное – оговорки, примечания и дополнения, чтобы исключить недопонимание между нами.
– Продолжай, пожалуйста, – кивнул Оглторп.
– Так вот, мне прежде всего нужна вечная жизнь. Но я бы хотел принять некоторые меры для ее обеспечения.
– Весьма разумно.
– Хочу, чтобы состояние моего здоровья, как физического, так и психического, всегда было отменным. Хочу быть всегда богатым. Хочу, чтобы меня любили красивые женщины. Хочу иметь самые лучшие вещи в мире. Хочу обладать властью, чтобы менять обстоятельства по своему усмотрению, и если какой-нибудь народ перестанет меня устраивать, я бы мог навязать ему новое правительство и курс.
– Немало, однако, – заметил Оглторп. – Ты, похоже, продумал все очень тщательно.
– Да уж, поломал голову, – подтвердил Смит. – Я ведь наслушался историй о том, как вы, дьяволы, водили людей за нос и выдавали худшее за лучшее. Не хочется самому оказаться в дураках.
– Еще что-нибудь в списке есть?
– Это были основные пункты.
– Мне надо все обдумать, – сказал Оглторп.
Той же ночью, когда Смит ушел спать, в комнату, где стояла бутылка с заточенным в нее дьяволом, проник Шелдон.
– Господин! Я видел, что произошло! Печать Соломона давно устарела, ее чары не действуют. Давай я тебя вытащу, а потом пришибу этого самонадеянного смертного!
– Ничего не предпринимай! – приказал Оглторп. – Мне уже несколько веков не было так смешно.
– Но ты же в ловушке!
– Да, мой верный нечистый друг, я в ловушке. Как и рассчитывал. Не волнуйся, это ненадолго.
Наутро к Оглторпу пришел Смит и сказал:
– Еще хочу дворец в полную собственность, вместе с прилегающим участком, и пусть налоги будут уплачены на вечность вперед. Мне представляется кое-что покруче Рокфеллеровского центра, чтобы не стыдно было водить туда красивых женщин, давать джазовые концерты и устраивать ВИП-кинопоказы. Можешь сделать такой?
– Запросто, – ответил Оглторп. – Но тебе придется выпустить меня из бутылки.
– Не выпущу, пока не будут исполнены мои желания!
– Чтобы их исполнить, мне надо находиться снаружи.
– Ладно, будь по-твоему. Но без фокусов! Даешь слово?
– Даю, – сказал Оглторп.
Смит откупорил бутылку.
Верный своему обещанию, Оглторп воздвиг дворец – в аду как раз для таких случаев держат бригады покойных каменщиков. Здание получилось не только огромным и блестящим – оно великолепно вписалось в обстановку. Смит растерянно хлопал глазами – строительство вовсе не заняло времени и даже обошлось без таких, на его взгляд, непременных атрибутов волшебства, как заклинания и мистические жесты.
Заказчик устроил приемку по всем правилам и не смог ни к чему придраться.
Оставался вопрос бессмертия, но и его Оглторп решил настолько быстро и эффективно, что даже слегка разочаровал Смита.
– И что теперь? – спросил Смит, когда все было закончено.
– Теперь? – переспросил Оглторп.
– Ну да. Я же помню все эти легенды. Человек заключает сделку с дьяволом, получает то, о чем просил, но не учитывает какое-то важное условие, и все оборачивается против него. Так какой сюрприз ты для меня приготовил?
– Никаких сюрпризов не будет. Живи и радуйся.
– И что, бессмертие на самом деле работает?
– Само собой.
– А как проверить?
– Попробуй умереть.
– Гм… Ясно.
– Что-нибудь еще?
– Где красивые женщины?
– Я поместил десяток в гостиную на втором этаже. Захочешь больше – получишь сразу.
Через открытые окна доносились женские голоса. Похоже, их обладательницам хотелось веселья и игр, – собственно, ради этого Смит и заказывал дамское общество.
– Еще пожелания будут? – спросил Оглторп.
– Наверное, нет.
– Тогда до встречи. Счастливой тебе вечности.
Оглторп сделал загадочный жест и испарился. Вскоре он уже был в девятом круге ада.
Дома дьявол увидел надутого Шелдона – ассистенту очень не нравилось рабское потакание человеческим прихотям.
– Господин, как ты мог! Даже не потребовал взамен его душу!
– Да с чего бы мне ее требовать? Он сам себя обрек на вечные муки.
– Какая же тогда польза тебе от содеянного?
– Не все сразу, – ответил Оглторп. – Подождем развития событий.
Шелдон ничего не понимал. Он всегда считал Оглторпа дьяволом смышленым, хоть и перестарком. А смышленый дьявол разве даст человеку все, о чем бы тот ни попросил, – и чтобы человек потом не пенял горько-прегорько на свое неблагоразумие?
Но Оглторп отказался что-либо объяснять, и Шелдон, помрачнев еще больше, занялся текущими делами.
Чуть позже – по человеческому времяисчислению через несколько месяцев – снова в девятый круг ада про никла молитва и поскреблась в мыслеулавливающую пластину на двери Оглторпа. И опять это было послание от Смита.
– Пожалуйста, посети моего хозяина при первой возможности.
– И чего он хочет, как думаешь? – спросил Шелдон. – Может, посмеяться над тобой? Ведь ты его вознес на вершину счастья, вместо того чтобы низвергнуть в пучину страданий, как он того, несомненно, заслуживает.
– Скоро я это выясню, – ответил Оглторп.
Смита он застал бродящим по солнечным коридорам огромного дома близ Сандс-Пойнта. В какую комнату ни загляни, везде красивые женщины – лежат в соблазнительных позах на тахтах и диванах, сидят у роялей и вокруг бассейна или игриво выглядывают из-за гардин и дверей. Судя по рассеянному взгляду Смита, ему было совершенно не до них. Не притрагивался он и к изысканным яствам, под которыми ломились столы. Хоть бы профитроль надкусил, уже не говоря о канапе. В ВИП-кинозалах вхолостую демонстрировались фильмы в форматах «Синемаскоп» и «Тодд-АО». Хоромина, что покруче Рокфеллеровского центра, ломилась от предметов роскоши, но их полезность для расстроенного миллионера явно стремилась к нулю.
Заметив Оглторпа, Смит вскричал:
– Лживый, подлый, коварный дьявол, ты обвел меня вокруг пальца!
– Данная мне характеристика поражает точностью, – признательно кивнул Оглторп, – но в чем ты усматриваешь обман?
– Ты обещал, что мне будет хорошо! А вместо этого мне тошно жить на свете!
– Насчет «хорошо» не припоминаю никаких обещаний, – возразил Оглторп. – Речь шла о бессмертии вкупе с различными дополнениями. Все исполнено тютелька в тютельку.
– Бессмертие, деньги, крепкое здоровье, свержение правительств одним мановением пальца – это же все дополнения к «хорошо»! – заявил Смит.
– В твоем представлении – пожалуй, – сказал Оглторп. – Но только в твоем. Уверовав, что все эти вещи превращают жизнь в праздник, ты обманул сам себя, и я ничем не могу тебе помочь.
– Но в чем же моя ошибка? Почему мне теперь так плохо?
– А потому, мой дорогой Смит, что хорошо человеку бывает в процессе приобретения, а не в процессе владения.
– Не понимаю!
– Все очень просто. Когда ты получаешь, тебе хорошо. Когда уже имеешь – ничего хорошего.
– Ты меня надул!
– Ты надул сам себя. Возомнил, будто знаешь путь к счастью. А я лишь подыграл тебе, помог дойти поскорее до неизбежного тупика. И теперь ты видишь, что жестоко ошибся. Впереди ждет целая вечность страданий, чудовищная скука среди вещей, о которых ты так мечтал – но которых, оказывается, даже нисколечко не хотел.
– Проклятье! Как же мне стать счастливым?
– Ага, теперь ты хочешь счастья?
– Еще как хочу!
– Мой друг, счастье даже не в приобретении.
– В чем же тогда, черт побери?
– А вот сейчас я тебя удивлю. Чтобы быть счастливым, надо отдавать.
– Отдавать? Да ты спятил!
– Может, и спятил, но говорю правду.
– Посмотри на меня! Я что, похож на сладкоречивого благотворителя?!
– Так ведь и я не похож, – возразил дьявол Оглторп. – Но уж таков закон природы. По-другому не бывает.
– Ладно, – вздохнул Смит, – говори, кому я должен передать свое имущество. У меня нет никакого желания даже думать об этом.
– Подумать все-таки придется, и хорошенько, – пообещал Оглторп. – Вечность на то и дается, чтобы формировать у нас правильный взгляд на вещи.
И он вернулся в девятый круг ада, к себе домой.
Там дьявол рассказал Шелдону о своих похождениях, а потом один спустился в подвал.
В потайной комнате был алтарь, а на нем единственная свеча. Рядом со свечой стояла большая бутыль зеленого стекла, запечатанная печатью Соломона.
Оглторп зажег свечу и стал ждать.
Наконец раздался голос:
– Да?
– Мой повелитель, я имею удовольствие доложить об очередном новообращенном, – сказал Оглторп.
– Это хорошо, – ответил голос. – А не допустил ли ты утечки насчет нашего уговора?
– Нет. Даже Шелдон ни о чем не подозревает.
– Прекрасная работа, Оглторп. Как ты посмотришь на то, чтобы выпустить Меня из бутылки?
За зеленым стеклом замерцало, задвигалось что-то светлое.
– Нет, повелитель, не выпущу.
– Даже если прикажу?
– Даже если прикажешь.
– А почему?
– Потому что Ты Сам запретил мне это делать.
– Оглторп, тебе известно, что Я Господь Бог?
– Да, известно.
– А коли так, вне зависимости от того, что я повелел раньше, сейчас Я повелеваю освободить Меня!
Оглторп замотал головой. Господь повелел не выпускать Себя из бутылки, если когда-нибудь Он повелит Себя выпустить. Но дьяволу было чрезвычайно трудно не исполнить новое повеление. Как-никак это повеление самого Бога. Почему Он заточен в бутылке – это тайна космических масштабов, и постичь ее Оглторпу не суждено. Да у него попросту нет таких интеллектуальных способностей, чтобы понять, отчего Господь творит добро, только находясь во власти зла. И почему Господь заставляет Оглторпа играть роль Бога.
С другой стороны, почему человек счастлив, лишь когда отдает заработанное тяжким трудом?
Оглторп поклонился огоньку в зеленой бутыли и вернулся наверх.
У него было только одно объяснение Господним странностям: Бог настолько добр, что даже позволяет другим побыть Собой и понять, как непросто на самом деле быть Богом.
Но Оглторп вовсе не был уверен, что сам он это понял.

Кенни

Кенни и остальные Люди лежали во чреве корабля, который целую вечность плыл в космическом пространстве. Около сотни обнаженных Людей сбилось в кучу посреди отсека, но не из-за тесноты (места в огромном помещении хватало с избытком) – им просто решительно нечем было заняться, а физическая близость доставляла удовольствие. Из любопытства они с трудом научились у Хозяев читать и играть в компьютерные игры, но на самом деле им гораздо больше нравилось валяться друг на дружке, переплетаясь конечностями и соприкасаясь эрогенными зонами.
И они лежали этой огромной кучей, время от времени насыщаясь, засыпая или испражняясь, с того самого почти забытого дня, когда Хозяева взяли их на корабль.
Но вдруг что-то изменилось.
– Я чувствую! – воскликнул Кенни, поднимая голову.
Остальные тоже подняли головы и настроились на его волну. Именно Кенни обычно первым замечал новое. Следом за ним перемену ощутили все.
– Да! И что же ты чувствуешь?
– Планета! Я чувствую планету!
Планета! Наконец-то они приземлятся! Как и обещали Хозяева!
В мгновение ока Люди пробудились от сладострастной полудремы и, позабыв о блаженной лени, поднялись на ноги и запрыгали по отсеку, весело болтая друг с другом. Планета! Конец долгому-предолгому ожиданию! Теперь уже все ощущали космическое тело, маячившее где-то совсем рядом в безжизненной темноте.
– Я должен пойти к Капитану! – сказал Кенни. – И спросить, когда же мы начнем исследовать ее!
Остальные закивали, хотя им и в голову не пришло бы идти к Капитану. Ведь у него, наверное, другие, более важные дела, он сам явится, когда сочтет нужным. Но нет, конечно же, Кенни прав.
Высокий и поджарый Кенни (красновато-коричневого окраса и в самом расцвете сил) открыл люк и выбрался в длинный, равномерно освещенный коридор. Таблички на стенах указывали на владения команды. Кенни двинулся вперед, но скоро сменил шаг на трусцу, а потом и вовсе сорвался на бег. Знаменательный день наконец-то наступил!
Подойдя к лифту, он нажал кнопку и стал ждать, приплясывая от нетерпения. Когда двери открылись, Кенни на мгновение замер: может, надо было одеться? Но никто ничего такого не приказывал, а Люди не пользовались одеждой просто так – только если на то имелись серьезные причины. На борту одежда совершенно ни к чему, комфортная температура здесь никогда не меняется.
В конце очередного коридора темнела дверь, ведущая во владения Хозяев. Кенни остановился, набрал в грудь побольше воздуха (момент как-никак знаменательный) и вошел. Уже потом сообразил, что следовало постучать.
Капитан и другие члены команды, расположившиеся перед мониторами, были так увлечены, что даже не заметили его. Все их внимание поглощали компьютерные игры – те самые, что пользовались столь широкой популярностью на их родной планете. Кенни стоял и ждал, а в большом иллюминаторе прямо перед ним переливалась зеленым и голубым планета. Автопилот начал посадку, но Хозяева по-прежнему ничего не видели и не слышали.
– Эгей, может, мне кто-нибудь что-нибудь прикажет? – наконец сказал Кенни.
– Что? – спросил тощий и бледный коротышка Капитан.
Он поднял большую голову и часто заморгал вытаращенными глазами. Во время игры Капитан для концентрации погрузился в транс, весьма приятный и полезный, а теперь сознанию, как это ни печально, пришлось вернуться в «здесь и сейчас», в бесконечное и неизменно неутешительное «здесь и сейчас».
– Мы прибыли на новую планету, – сообщил Кенни.
– Да, действительно, – подтвердил Капитан, сверившись с приборами и глянув в иллюминатор.
– Мы, вообще-то, уже приземляемся.
– Стандартная процедура.
– По-моему, в таких ситуациях обычно начинается исследование.
– В смысле?
– Ну, вы понимаете, сэр. Цель нашей миссии. Мы должны выяснить, пригодна ли планета для жизни Людей и Хозяев.
– Ах да. Цель. В сиюминутных хлопотах о великих делах как-то забываешь. Конечно же! Исследовать новую планету! Это так важно! И презабавно, если вдуматься.
Капитан повернулся к остальным членам экипажа, рас тянувшимся на амортизационных лежанках:
– Мандраган! Декстер! Мы на месте!
Мандраган, точно такой же худощавый и бледный коротышка с большой головой, сонно заворочался и пробормотал:
– Мне снился чудесный сон! Неужели нельзя подождать?
– Спать будем потом, а сейчас нужно исследовать.
– Чепуха это все, если вам интересно мое мнение, – продолжал ворчать Мандраган. – Новые планеты, да неужели? Совершенно очевидно, что исследовать надо свой чудесный внутренний мир, а не какие-то внешние глупости.
– Верно! Но сейчас необходимо на время оставить радости самонаблюдения и аналитической философии и заняться текущими делами. Господа, мы прибыли!
– Ура! – воскликнул Кенни и сделал сальто назад с места.
– Кенни, что это было? – поинтересовался Капитан.
– Я выразил радость, Хозяин.
– Что-то не припомню, чтобы тебя на такое программировали.
– Спонтанная реакция, Хозяин. Восторг оттого, что мы наконец прибыли на долгожданную планету. Людям можно выйти из корабля и приступить к ее изучению?
– Полагаю, именно за этим мы и прилетели.
Декстер, наблюдатель, который отличался от Капитана и Мандрагана лишь чуть более высоким ростом, достал лист и стило и принялся описывать происходящее.
– А у этой планеты, кстати, два солнца или одно? – спросил он, поднимая голову. – Я забыл проверить на подлете. Можно, конечно, сейчас посмотреть.
– Не волнуйся, – отозвался Капитан. – Кенни и другие Люди отправятся туда и все для нас разведают. Правда, Кенни?
– Мне не терпится приступить к исследованиям.
– Ну разумеется, – снисходительно кивнул Капитан. – Ведь именно для этой задачи мы и создали Людей.
– Так мне и говорили, Хозяин.

Кенни отправился за остальными Людьми.
– Ну вот, сеем человеческую жизнь на далеких планетах, – сказал Декстер. – Какой знаменательный момент.
– Что-то вроде того, – согласился Капитан. – Некоторых это до ужаса трогает. Когда-то в далеком прошлом наивные души полагали, что главная цель жизни – всего лишь ее распространение и продолжение. Со слезами на глазах вещали о новых далеких мирах. Ничего лучшего не могли придумать, кроме как размножать собственный вид на других планетах, хоть бы и с двумя солнцами. Декстер, ты тоже считаешь, что это и есть наша главная цель?
– Думаю, она как-то связана с распространением разума во Вселенной.
– Вот этим-то мы и занимаемся, – улыбнулся Капитан. – Представляем разум. Противоположная разумности цель – развиться до состояния полного самоустранения.
Кенни и остальные ринулись вниз по трапу и уже через мгновение ступили на новую планету. Они остановились, принюхались, попробовали почву. Воздух и земля оказались неядовитыми, и Люди помчались к ближайшему лесу. Целая толпа – крупные, здоровые особи разной расцветки: белые, красные, черные, желтые, коричневые. По большей части они передвигались на двух ногах, но некоторые бежали на четвереньках.
– Посмотрите, как мчатся, – прокомментировал, глядя в иллюминатор, Декстер. – Как высоко подпрыгивают! Словно на крыльях летят!
– Ученые подумывали дать им крылья, – отозвался Капитан. – По-моему, даже опробовали пару моделей. Но потом бросили эту затею. Никак не удавалось правильно совместить пропорции и вес. Но с эстетической точки зрения красиво, конечно. Хотя лично мне больше нравится стандартный вариант. Он миллионы лет в ходу, но лучше ничего не придумаешь.
– Можно ли здесь пить? – спросил один из Людей, останавливаясь на опушке леса.
– В паре миль отсюда вода, – откликнулся Кенни, принюхавшись. – Думаю, это озеро! Вперед!
Декстер вместе с Капитаном наблюдали из корабля, как Люди исчезают в лесной чаще.
– Они вернутся и доложат нам про воду?
– В этом нет необходимости, – сказал Капитан. – Я поддерживаю с Кенни телепатический контакт. Он обо всем сообщит.
– Удобно.
– И не надо таскать кучу аппаратуры.
– А если вода окажется ядовитой и они отравятся?
– Что-нибудь предпримем. Или поищем другую планету.
– Но Люди погибнут.
– У нас есть где взять новых.
– Хозяева, вода пригодна для питья, – сообщил Кенни. – Тут все пригодно. Есть, конечно, кое-что, чего нельзя есть и пить, но такого не много. Подобных затруднений легко можно избежать, их полно повсюду, даже дома. Эта планета прекрасно приспособлена к вашим телам. Вы к нам присоединитесь?
– Мы не можем посадить корабль посреди леса. Но, судя по радару, в нескольких милях отсюда есть открытая площадка.
– Я чую ее, Хозяин.
– Прекрасно. Там и встретимся.
Кенни вприпрыжку бросился вперед, за ним поспешили остальные. Почему же Хозяева так ленивы? Этот вопрос Кенни задавал себе уже не в первый раз. Они передвигаются только на машинах, а когда нужно что-нибудь исследовать, не делают это сами, а создают специальные инструменты. Или Людей. Хозяева такие странные!
Зачем создавать Людей, чтобы те самостоятельно разгуливали повсюду, все пробовали и даже принимали решения? Ведь решения должны принимать Хозяева. Зачем наделять Людей разумом и свободой воли? Почему бы не пользоваться всем этим самим? Из-за чрезмерной лени? Им что, действительно больше нравятся игры?
Кенни знал, что думают Хозяева. Люди для них всего лишь разумный инструмент, самопередвигающийся и многоцелевой. Но ведь Люди способны на большее? Иначе зачем их создавать?
Капитан посмотрел в иллюминатор на опустевшую опушку леса.
– Ну что ж, – сказал он со вздохом, – приступим?
– Вы про точку сбора, сэр? – уточнил Декстер. – Я готов.
– Какая еще точка сбора! Декстер, ну честное слово, я думал, ты уже уловил суть.
– Уловил суть? Боюсь, сэр, я вас не совсем понимаю.
– Куда мы сейчас направимся – совершенно очевидно. Вы, молодежь, иногда туго соображаете.
Декстеру уже давно стукнула тысяча лет. Конечно, Капитан намного старше, ему, говорят, перевалило за пять, но и тысяча – возраст вполне зрелый.
– Очевидно, сэр? А Людям это тоже очевидно?
– Нет, только не этим несмышленышам!
– У нас другая точка сбора, сэр?
– Да, ее кодовое название – дом.
Декстер вытаращился на него.
– Да и не кодовое название – тоже дом.
– Не понимаю, сэр.
– Не понимаешь? Но все же так просто. Мы возвращаемся на родную планету.
– Но Люди…
– Они, разумеется, остаются.
– Их же никто не предупредил!
– Догадаются. Через месяц или два, а может, через год, когда окончательно поймут, что мы не собираемся возвращаться.
– Но мы не оставили им ни инструментов, ни оружия, ни еды…
– Здесь куча еды, Кенни сам так сказал. А оружие и инструменты они научатся делать. Может, потеряют одного-двоих, но с остальными все будет в порядке.
– Их всего сотня, – неуверенно отозвался Декстер. – Они же ничего еще тут толком не видели. Достаточно неудачного стечения обстоятельств, и все погибнут.
– Не важно. Пошлем других.
– Но мы же можем их предупредить! Подготовить!
– Декстер, ты так ничего и не понял. Они, насколько им известно, первые. Оригинальная версия. Аборигены. Люди. Научатся всему сами или умрут. Они не наше продолжение и через несколько поколений вообще забудут о нашем существовании. Ну, может быть, останется пара легенд, которые невозможно проверить. Будут считать себя новой расой. Первоначальной. До них никого не существовало.
– И не узнают, что их создали мы?
– Будут строить гипотезы, – покачал головой Капитан, – но наверняка никогда не узнают.
Корабль поднялся в воздух. Декстер наблюдал в иллюминатор за безлюдной опушкой. Люди так никогда и не узнают.
Внезапно в голову ему пришла одна мысль.
– Капитан, а кто создал нас?
– Существуют разные версии. Ты же знаешь, что говорят наши великие мыслители: «самая вероятная гипотеза» и все такое. Но самая вероятная гипотеза – это всего лишь гипотеза.
– И наверняка никто не знает?
– Если и знает, Декстер, – ответил Капитан, уставившись в темную космическую даль, – то нам не говорит. А мы не скажем Людям.

Новая Орля

Как глубока тайна Незримого! В нее не проникают наши столь несовершенные чувства, наши глаза, не умеющие различать ни слишком малого, ни слишком большого, ни слишком близкого, ни слишком далекого, ни насельников звезд, ни насельников капли воды… Наши уши вводят нас в обман, ибо колебания воздуха они доносят до нас под маской звуков и, точно волшебники, чудесным образом превращают движение в ноты разной высоты, тем самым рождая музыку, наделяя певучестью немое шевеление природы… Наше обоняние менее чутко, чем обоняние собаки… Наш вкус едва распознает возраст вина!
Будь у нас другие органы чувств, которые осчастливили бы нас другими чудесами, сколько всякой всячины открыли бы мы еще вокруг себя!
Ги де Мопассан. Орля 

Дорога от Конкорда до гор Уайт-Маунтинс выглядела весьма живописно. Верхушки деревьев торчали из глубоких сугробов, как щетина на подбородке мертвеца. Поезд перевалил через гряду и остановился на Маунтин-Стейшн. Я вышел на платформу с лыжами на плече и рюкзаком за спиной.
Меня никто не встречал. Крохотный вокзальчик был пуст, но хотя бы не закрыт на замок. Я зашел внутрь, надел лыжные ботинки и сунул в рюкзак те, в которых приехал. Затем вышел и застегнул крепления лыж. Хоть я и уверял Эдвина, что без труда дойду на лыжах до его шале, теперь эта идея казалась далеко не блестящей. Я приехал никак не раньше четырех часов пополудни, солнце уже начало прятаться в белых облаках. Поезд на целый час задержался в Манчестере, затем тащился через всю Новую Англию, но так и не нагнал расписание. Я вынул карту из внутреннего кармана куртки, расправил ее и посмотрел, в какую сторону теперь идти.
Все выглядело гладко, когда мы договаривались с Эдвином о том, что я поселюсь на несколько дней в его лыжном домике. Мы вместе учились в Дартмутском колледже, были соседями по комнате и с тех пор сохранили дружеские отношения. Он не раз предлагал погостить в его шале. В эти выходные я решил воспользоваться приглашением.
Сначала я собирался ехать на автомобиле, и Эдвин подробно описал дорогу. В последнюю минуту обнаружились неполадки с электрикой, и пришлось оставить машину в мастерской. Мы с Эдвином разработали другой маршрут – поездом до Маунтин-Стейшн в Нью-Гемпшире, а дальше на лыжах до самого дома.
Эдвин вдруг не на шутку забеспокоился:
– Ты уверен, что справишься? Я не стал бы рисковать.
– Ничего сложного, если верить карте, – ответил я.
Домик стоял всего лишь на тысячу метров ниже станции. Совсем короткий путь, не обещавший никаких трудностей.
– Ты же сам говорил, что часто там ходишь.
– Да, хожу. Но я хорошо знаю дорогу. А в первый раз…
– Судя по твоим рассказам, все проще простого. От станции я иду на северо-запад, оставляя церковь Стэнли по левую руку, и спускаюсь до поворота. Затем поворачиваю налево за стройплощадкой и вижу твое шале – белое, с зеленой отделкой.
– Все равно мне не нравится эта затея, – проворчал Эдвин. – В горы не идут в одиночку.
– Нет причин беспокоиться, я буду притормаживать на спуске.
Эх, если бы я серьезней отнесся к своим обещаниям!
Определить направление оказалось несложно. Слева от вокзала виднелся выкрашенный черной краской склад – один из ориентиров, которые назвал мне Эдвин. Я ненадолго задержался возле него, внимательно осмотрел склон. Спуск был крутой, но не слишком. Зато снег выглядел просто идеально. И не единого следа других лыжников. Справа, ярдах в ста от меня, темнели деревья, а дальше, почти на пределе видимости, угадывались очертания строящегося дома, за которым мне нужно было повернуть. Я проверил крепления, подтянул лямки рюкзака, опустил очки и покатил вниз.
Погода была превосходной, небо – чистым. Только на востоке виднелись темные тучи, несущие бурю к Атлантическому побережью. Лыжи легко скользили по чуть подтаявшему снегу. Склон понемногу набирал крутизну, я принял стойку и помчался вперед, осторожно разгоняясь и наслаждаясь ощущениями первого спуска в сезоне. Трасса не казалась сложной, и лыжи держали превосходно.
Через несколько минут я заметил впереди препятствие – большую кучу строительных материалов, покрытую зеленым брезентом и присыпанную снегом. До нее было далеко, я успел свернуть и обойти преграду. Все еще млея от первого спуска, я заложил крутой пижонский вираж. Обогнул стройматериалы на почтительном расстоянии, затем спрямил траекторию и снова сгруппировался, набирая скорость. Возможно, мне стоило внимательней смотреть по сторонам, но трудно было что-то разглядеть под свежевыпавшим снегом.
Лишь когда мои лыжи затряслись на гладкой бугристой поверхности, похожей на настил из тонких жердей, я понял, что попал в переделку.
Как потом выяснилось, это были пластиковые трубы, выгруженные здесь всего два дня назад и занесенные за ночь снегом. Они лежали на самом краю стройплощадки, и я наткнулся прямо на них. Но в тот момент я понял лишь, что очутился на твердом неровном участке и лыжи стали проскальзывать.
Возможно, все и обошлось бы, если бы я уже не начал новый поворот и не проехал по трубам под углом. Заледеневшие трубы были очень скользкими, хоть их и покрывал слой снега толщиной в дюйм. К тому же они не так долго пролежали на земле, чтобы вмерзнуть. В конце концов они разошлись подо мной, и я на полной скорости завалился на бок, задрав лыжи к небесам. Затем перекувырнулся несколько раз, пока не затих в мягком снегу.
Очухался я не сразу. Сказался шок от неожиданного падения. Поначалу вообще показалось, будто горы взорвались у меня под ногами. Онемело все тело, я не ощущал ни рук, ни ног, и это было очень плохо. Однако самым краем сознания я понимал, что когда онемение пройдет и появится боль, мне станет еще хуже. Я в самом деле сильно ударился.
Но пока я еще не чувствовал боли, а потому решил как можно скорее добраться до шале. Оставалось пройти всего несколько сотен метров вниз по склону. Я попытался встать, но тут же обнаружил, что правая нога совсем не держит, и снова повалился в снег. Ощупал ногу и понял, что подвернул стопу. Еще я заметил, что в нескольких местах разорваны саржевые лыжные брюки. А по куртке медленно стекала кровь. Судя по всему, я поранил спину чуть выше правой лопатки, где рюкзак не мог меня защитить.
Холода я пока не чувствовал, сильной боли тоже. Но ясно было, что медлить нельзя. Нужно добраться до дома и снять лыжные ботинки, пока нога не распухла.
Я решил взять лыжи и палки, а затем как-нибудь дохромать до шале, крыша которого уже виднелась вдалеке. Но из этой затеи ничего не вышло. Во-первых, я не мог подняться на ноги. А во-вторых, не нашел лыж. Вероятно, они лежали где-то выше по склону. Все, что у меня осталось, это лыжная палка и рюкзак за спиной.
Чуть ли не ползком я упрямо двигался к лыжному домику. Снег становился все глубже и глубже. Поначалу я чувствовал себя сносно, но вскоре выбился из сил. Небо потемнело, над Уайт-Маунтинс понемногу собирались облака. Левая нога невыносимо болела. Я оставлял за собой отчетливый кровавый след, но не мог точно сказать, откуда течет кровь. Чувствовал боль по крайней мере в полудюжине мест, но понимал, что не могу остановиться и осмотреть повреждения. Да и аптечки в рюкзаке все равно не было.
Последний участок пути до шале я преодолел на ногах. Точнее, прыгая на одной ноге и опираясь на уцелевшую лыжную палку. В небе появились предвестники непогоды – темные слоистые облака, которые древние скандинавы называли девами бури. Вслед за ними обязательно приходят ураганный ветер, метель или ливень. Ветер уже гудел над головой, когда я доковылял до двери и принялся искать ключи под поленницей. Эдвин не обманул. Ключи оказались там, где он и говорил, – под тяжелым дубовым чурбаком. Я отпер дверь и буквально затащил себя внутрь.
Это был небольшой уютный лыжный домик треугольной формы, обшитый березой и кедром. С двумя спальнями, просторной гостиной, кухней и ванной комнатой. Я стащил с ног ботинки и повернул рубильник возле двери. Он послушно щелкнул, но свет не зажегся. Эдвин обещал подвести к дому электричество до моего приезда, но то ли забыл, то ли просто не успел.
Оставалось надеяться, что с газом мне повезет больше. Шале отапливалось пропаном из собственного резервуара. Я убедился, что кран в исправном состоянии, и повернул его. Вскоре спасительное тепло разлилось по всему дому. Только теперь я почувствовал себя в безопасности и смог наконец заняться своими ранами.
Телефона в шале не было, но об этом Эдвин предупредил заранее. Я попытался снять брюки, но лодыжка так распухла, что у меня ничего не вышло. Не стоит торопить события, решил я, какое-то время можно оставаться и в лыжном костюме. Я умудрился разорвать эластичную ткань сразу в нескольких местах, так что теперь смогу осмотреть порезы и царапины, не раздеваясь.
Их было много, и на ногах и на бедрах, но все они выглядели не опасно. Беспокоила только стопа, да еще колотая рана над лопаткой. Вероятно, падая, я наткнулся на сучок или другой острый предмет. Рана оказалась довольно большой, диаметром с тонкий конец бильярдного кия. И она все еще кровоточила, не сильно, но непрерывно.
Я лежал на ковре в гостиной, бездумно наблюдая, как за окном разгорается закат, и понемногу задремал. А когда очнулся, было уже совсем темно.
Переход от двери к окну гостиной дался мне с большим трудом. Вероятно, рана на спине оказалась серьезней, чем я поначалу думал. Из нее по-прежнему текла кровь. Если так будет продолжаться, я недолго продержусь в сознании. Нужно срочно придумать, как остановить кровотечение.
Я приложил к ране диванную подушечку и закрепил ее с помощью найденной в комоде простыни. Кровотечение чуть замедлилось, но не прекратилось. К тому же повязка сползала при каждом резком движении. У меня не хватало сил затянуть ее как следует, и в конце концов я отказался от этой идеи.
Нагреватели поработали на славу, и холода в доме больше не чувствовалось. Я нашел в кухне две свечи, перенес их в гостиную, поставил в пепельницу на столе и зажег. Тяжелые тучи между тем затянули все небо; вот-вот разразится буря. Ветер задувал с такой силой, что казалось, будто в окно стучится сам дьявол. Все это заставило снова задуматься о том, в каком сложном положении я очутился по собственной глупости. У меня вывихнута нога и ранена спина, я ослабел и с трудом могу передвигаться. Я практически беспомощен. И кровь, пусть и медленно, продолжает течь. Рано или поздно я потеряю сознание.
Ветки под порывами ветра все сильнее хлестали по окну. Еще немного, и они разобьют стекло. Нужно было срочно закрыть ставни, но я сомневался, что смогу выйти наружу и справиться с этой задачей. Я по-прежнему лежал возле дивана, надеясь лишь на то, что окно выдержит. В желудке посасывало от голода. Последний раз мне удалось перекусить рано утром на вокзале в Энфилде.
Неожиданно раздался громкий треск, и что-то влетело через окно в комнату. Оно не высадило стекло, оставив позади себя лишь отверстие с расходящимися во все стороны трещинками, как от винтовочной пули. Только это отверстие оказалось большего диаметра, а сама «пуля» не упала, а принялась носиться и кружиться по комнате, словно живое существо.
Я вжался в пол, испуганно наблюдая за ее метаниями. Нет, это уже слишком. Мало того что я ранен и истекаю кровью, так теперь со мной творится нечто странное, возможно даже сверхъестественное. Какое разумное объяснение можно найти для этой чертовщины?
– Прекрати! – в панике крикнул я, когда это нечто – чем бы или кем бы оно ни было – завертелось над моей головой.
Если оно и услышало, то ничем не выдало этого. Не знаю, как оно выглядело до того, как влетело в комнату, но сейчас это был переливающийся всеми цветами радуги шар, размером с бейсбольный мяч. Он бешено вращался и метался по комнате, словно большой рассерженный шмель. Время от времени шар внезапно менял направление и ударялся о стену, на мгновение превращаясь в нечто бесформенное, но затем снова расправлялся. Трудно сказать, существовал ли он на самом деле, или я просто галлюцинировал. Лучше бы это была галлюцинация, потому что встреча со сверхъестественным не входила в мои планы.
По-вашему, это слишком категоричное заявление? Но поймите и меня. Мне двадцать семь лет. Я недавно начал работать фондовым брокером в крупной бостонской компании. Слава богу, я на хорошем счету, благодаря сообразительности, крепким нервам, умению учитывать множество факторов и самодисциплине. Именно самодисциплина не позволяет мне ломать голову над глупыми вопросами, такими как: почему я занимаюсь тем, чем занимаюсь? Эти вопросы могут принести мне лишь кучу неприятностей. Возможно, мою работу трудно оправдать с нравственной точки зрения. И я обязательно задумаюсь над этим позже, лет этак в пятьдесят, когда стану богачом и переберусь вместе с Дженни куда-нибудь в теплые края.
Наверное, стоит объяснить, кто такая Дженни. Дженни Соммерс. Мы собираемся пожениться. Я без ума от нее. Не столько даже от нее самой, хотя она очень красива, сколько от ее планов на наше совместное будущее.
Мы мечтаем о богатой и счастливой жизни, в которой будут сверкающие машины и большой дом с бассейном. А гостиную мы украсим картинами известных художников. На те деньги, что Дженни зарабатывает в журнале «Вог», она не может себе позволить всего этого. Но когда ей исполнится двадцать пять, она получит наследство и все изменится. Вместе мы добьемся, чего захотим. Возможно, это звучит пошло. Но как я могу не подсчитывать наш совместный доход, если хочу сделать нашу жизнь счастливой?
Нет, я не собираюсь связываться со всякими паранормальными явлениями. Объясню почему. Я могу увлечься этим, забыв мечты о богатой и красивой жизни и думая лишь о том, как донести до людей «правду» об увиденном.
Стоит один раз столкнуться с необъяснимым, и ты конченый человек. Будешь излагать свой мистический опыт каждому встречному. Я уже представлял себе, как пристаю к друзьям со всем надоевшей историей: «А вот послушайте, что со мной случилось однажды в Нью-Гемпшире!» И сейчас, наблюдая за тем, как светящийся шар кружится по комнате вопреки всем законам гравитации и здравому смыслу, я больше всего боялся поверить, что это происходит на самом деле.
– Не хочу выступать по Национальному радио в программе «Таинственное и необъяснимое», – сказал я себе. – Хочу заниматься тем, что умею лучше всего: торговать акциями. Хочу зарабатывать кучу денег и жить припеваючи.
Шар еще раз ударился об стену, сдвинув с места школьный аттестат Эдвина, а затем раскололся на две половинки, которые разлетелись в разные стороны и упали на пол. Из-под одной из них выползло что-то маленькое и трудноразличимое, словно скрытое дымкой. Затем оно начало расти и превратилось в крохотного человечка с головой, лицом и глазами – смотревшими на меня глазами. Но через секунду он пропал или стал невидимым, а я еще долго шарил руками по тому месту, где только что его видел. (Да, я видел его! И он не из нашего мира!)
Из последних сил сопротивляясь желанию поверить в его реальность, я еще раз посмотрел на оболочку, из-под которой существо появилось. Но она тут же начала сжиматься, таять и растекаться по ковру и вот уже совсем исчезла, оставив после себя только влажный след.
Я оглянулся. За окном по-прежнему бушевала буря. Под завывания ветра снег косо падал на стекло, оставляя на нем гипнотические узоры. Гостиная была погружена в темноту, только белый прямоугольник окна резко выделялся на черном фоне. Впрочем, некоторые предметы в комнате – верхняя часть складного стула или голова пластиковой статуи какого-то древнего божества – тоже казались залитыми светом. Как на картинах Рембрандта. Но загадочного существа, появившегося из шара, нигде не было видно. Хотя это вовсе не означало его отсутствия.
– Поищи в кухне, – крикнул я Дженни. – А я проверю гостиную.
Нет, Дженни в этом домике не могло быть. Тем не менее каким-то непостижимым образом она здесь была. Я не могу этого объяснить, просто передаю свои ощущения.
Я снова осмотрел комнату, разыскивая существо из шара. Разыскивая ее.
Странно, но я почему-то сразу решил, что это «она». Странно, но я чувствовал, что она где-то рядом.
Она следила за мной. Я замер в растерянности… а затем ужасно разозлился. Я не разрешал следить за собой! Как смеет эта невидимая тварь смотреть на меня? Что она замышляет?
В голове все перемешалось. Только что я считал происходящее всего лишь галлюцинацией, а теперь принимал за реальность. И это меня уже по-настоящему пугало.
Как удобно было думать, что все это только кажется. Но теперь я уже ни в чем не был уверен. Может, внушить себе, что у меня галлюцинация? Глупая идея. Так я не смогу доверять собственным ощущениям. Это безумие – не доверять самому себе. На кого еще я могу положиться?
Для начала нужно разобраться в фактах. Итак, что мне известно? Вероятно, буря подхватила какой-то странный объект и забросила его в лыжный домик. Допустим, это маленький космический корабль. Попав в комнату, он завертелся и заметался как сумасшедший. Скорее всего, корабль потерял управление. В конце концов он развалился на части, но пилот остался жив.
По крайней мере, так мне все тогда представлялось. Я чувствовал, что неизвестное существо прячется где-то в комнате и наблюдает за мной. И я не имел ни малейшего понятия о том, что эта невидимая тварь собирается делать дальше.
У меня не было никакого плана, одни лишь предположения. Поэтому я решил предоставить ей свободу действий.
Похоже, она случайно попала в гостиную и теперь хочет отсюда выбраться. Я вспомнил, как светящийся шар бился об стены. Почти так же вел себя дрозд, залетевший к нам на чердак через открытое окно. Мы с Дженни пытались выгнать птицу, но она только сильнее пугалась и в итоге разбилась насмерть.
Однако сейчас я подозревал, что невидимка собирается напасть на меня.
Я вздрогнул и по-боксерски поднял руки к лицу. Медленно повернул голову влево, затем вправо. Разумеется, я не мог ее увидеть, но надеялся почувствовать. И если повезет, я успею защититься, когда она нанесет удар.
Это были жуткие мгновения. Я сидел на полу, прислонившись к дивану. Боль в ступне накатывала волнами. Из раны на спине по-прежнему сочилась кровь. Ветви деревьев продолжали бить по стеклу под вой ветра. Темнота сгустилась, и я не мог различить эту маленькую, но опасную тварь. И поэтому видел ее везде: в смутном силуэте на каминной полке, в горбатой тени на полу, в еще более темных пятнах по углам комнаты и за шкафом.
На секунду я уловил ее движение, но затем она снова пропала из виду.
И тут я почувствовал, как что-то мокрое и липкое коснулось моей спины рядом с раной. Я повернул голову и увидел ее. Она прилипла к ране, судя по всему собираясь полакомиться моей кровью.
Я закричал и ударил наотмашь. Она отлетела в угол комнаты и скрылась в темноте.
Дженни выбежала из кухни.
– Где она?
Я показал рукой. Дженни бросилась в угол, размахивая подушкой и крича:
– Оставь его в покое, мерзавка!
Существо метнулось прочь, но Дженни успела ударить его подушкой и опрокинуть на пол. А затем она била снова и снова. Опираясь на диван, я встал, подошел и принялся топтать существо здоровой ногой. Похоже, мы оба что-то кричали в этот момент. Или кричал я один, потому что на самом деле Дженни рядом, конечно же, не было.
Наверное, у меня тогда слегка помутился рассудок, Но я был уверен в том, что Дженни стоит рядом. Я разговаривал с ней, рассказывал о своем открытии, об этой Орля. Потому что это несомненно была именно Орля – таинственное существо, описанное Ги де Мопассаном.
Но Дженни сказала мне:
– Послушай, Эд, ничего этого не было, не могло быть в нашей жизни. Я хочу жить по-человечески. Богато, спокойно и счастливо. И у нас будет все, о чем мы мечтаем: летний домик в Коннектикуте, квартира на Манхэттене и бунгало на острове Мюстик. Ты будешь зарабатывать деньги, а я буду решать, как их с умом потратить. У нас обязательно будет все это. Но, милый, мы не можем связываться со всякой сверхъестественной чепухой. Поэтому помалкивай о том, что видел существо из другого мира. Люди, с которыми такое случается, не заслуживают доверия. Они фанатики, от них можно ждать чего угодно. Если ты утратишь доверие людей, кто рискнет покупать у тебя акции? Мы с тобой прекрасно знаем, что должны делать, а чего не должны. И мы ни в коем случае не должны никому рассказывать об этом невероятном происшествии.
Потом я не раз собирался спросить у Дженни, была ли она той ночью в лыжном домике, помнит ли что-нибудь из тех событий, может ли как-то объяснить то, что я видел. Или то, что мне привиделось. Но мы с Дженни стараемся как можно меньше думать о сверхъестественном, и встреча с Орля – одна из тем, которых лучше не касаться.
Моя Дженни – такая красавица! И она говорила так убедительно, а я был настолько измучен в тот момент. Но чем дольше она говорила, тем яснее я понимал, что все это произошло на самом деле. И притворяться, будто этого не было, – далеко не лучшая идея. Если я не признаю, что все это действительно случилось, мне будет трудно жить в ладу с самим собой.
С другой стороны, Дженни совершенно права. Если начнешь всем подряд рассказывать о встрече с существом из другого мира, никто не сможет тебе больше доверять. Ты станешь одним из фанатиков, психов, которых здравомыслящие люди стараются обходить стороной. Ты будешь повторять им: «Я понял, что в жизни есть более важные вещи, чем те цели, которые вы себе наметили».
Люди не любят, когда им говорят такое.
Я испугался, что меня захватит эта сила, сопротивляться которой я не готов. Я хотел освободиться от нее.
– Мы ничего не должны этому существу, кем бы оно ни было, – продолжала Дженни. – Мы просто убили его, и все. И никогда не будем об этом вспоминать.
Я кивнул.
Она всмотрелась в мое лицо:
– Значит, договорились?
Я снова кивнул. И с тех пор мы действительно ни разу об этом не вспоминали.
Но теперь я решил написать об этой встрече. Дженни ничего не знает. И не узнает, пока мой рассказ не опубликуют.
И что тогда?
Не берусь предсказать. Но я должен написать о случившемся со мной в шале Эдвина.
Дело в том, что со временем я понял, чего от меня хотело то существо.
Орля просто пыталась вылечить рану на моей спине. Выделенная ею слизь остановила кровотечение. Даже врач, к которому я обратился через несколько дней, спросил, что это за снадобье.
Орля как раз заканчивала меня лечить, когда Дженни ударила ее подушкой.
Нет, я вовсе не хочу свалить всю вину на Дженни.
Думаю, мы убили Орля вместе. Или, может быть, я один. Потому что я действительно хотел ее убить, даже если и не сделал этого. Хотя, скорее всего, сделал.
Мы были не готовы к встрече с Орля и к тому, что эта встреча изменит нашу жизнь.
В любом случае Дженни там не было. И выходит, это я убил Орля. Но в каком-то смысле ее все-таки убила Дженни.
Я вовсе не стремлюсь что-то исправить. Невозможно рассказать прямо и откровенно о том, что со мной тогда произошло. Но я чувствую, что должен написать этот рассказ. Потому что у Орля тоже могли быть близкие – семья, друзья, любимый, – которые так и не узнали, что с ней случилось. Или видели, как ее унесло бурей, как она очутилась в чужом доме, подверглась нападению огромного существа или, может быть, призрака. Как Орля пыталась помочь, а существо думало лишь о том, как ее убить. И в конце концов убило.
Орля погибла, спасая мою жизнь. Если у нее есть друзья или родные и если мои слова каким-то образом дойдут до них, надеюсь, они будут ею гордиться.
Это было единственное по-настоящему удивительное событие в моей обычной, заурядной жизни. И я никогда о нем не рассказывал. В особенности о том, как Дженни убила Орля подушкой.
Потому что на самом деле это я ее убил, а Дженни там не было.
Что же касается нас с Дженни, то мы добились в жизни всего, о чем мечтали.

Игры с зеркалами

Зеркала загадочны и опасны. И удивительны. Они способны отражать показанное им – но способны и скрывать. Многие люди, особенно в молодости, подозревали: в зеркалах живет другой мир, другая цивилизация. Иногда умение и случай позволяют туда проникнуть, как Алиса проникла в Зазеркалье. В этом рассказе я хотел показать, сколь мрачным и страшным Зазеркалье может обернуться.

Эдвард оказался единственным туристом на круизном звездолете. Ни год, ни сезон отнюдь не были лучшими для визита на Альсенор. Самый шик теперь – Окраинные миры. К услугам любителей приключений – Хотар и Лени, примитивные планеты с буйной флорой и фауной и крайне скудной цивилизацией. Гурманов ждет Гастор-4, где умелые повара превращают дары местных лесов, морей и полей в изысканные кушанья. Любовники предпочитают двойные луны Аскенаи.
На Альсенор летят лишь те, кто обезумел от горя утраты.
Пройдя таможенный и пограничный контроль, Эдвард увидел в зале прибытия огромные зеркала, показывающие виды главных туристических районов Альсенора. Центральное место занимали красоты Роппо, острова в южном Склемерианском море, зеленого и роскошного, знаменитого белыми песчаными пляжами, множеством ресторанов и живописными гротами. Там, облачившись в акваланг, можно повстречаться с оскульти, издавна обитающей на планете подводной разумной расой. С ними даже можно выпить чаю в специальном помещении под водой – оскульти знамениты гостеприимством.
Однако Эдвард прилетел не за достопримечательностями. Чудесные виды его не влекли – поскольку он не мог полюбоваться ими вместе с Еленой. Елена умерла. Остался лишь ее образ, запечатленный старым ручным зеркалом. Елена смотрелась в него в последний день своей жизни на Земле, перед внезапной смертью.
На Земле смерть необратима. Но Эдварду сказали, что на Альсеноре это не так, в особенности если момент кончины запечатлело зеркало. В свое тело вернуться нельзя, но можно уйти в зеркало, чтобы жить там вечно.
Обитатели Альсенора, преуспев в изучении зеркал, творили с ними чудеса. Этому способствовали небольшие аномалии местного пространства-времени и слегка отличающиеся от привычных свойства материи.
Об этом писали многие – и ученые, и популяризаторы. Эдвард же не питал к науке зеркал даже любительского интереса, желая всего-навсего вернуть Елену или воссоединиться с нею – безразлично, каким способом. Магия либо наука – не важно. Лишь бы получить желаемый результат.
И потому он не мог не встретиться с Лобо сразу после того, как вошел в зал прибытия. Лобо праздно шатался там – высокий, с волосами цвета песка и манерами уличного шарлатана. Искал приезжих, чтобы предложить номер в отеле, порекомендовать ресторан и услуги особого свойства.
Приметив бирки на багаже, Лобо приблизился и заговорил с наглой вальяжностью, свойственной его породе:
– Вы хотите женщину, угадал? Сэр, вы прибыли на ту самую планету, и боги удачи направили вас к тому самому человеку! Ибо я имею честь водить знакомства с множеством чрезвычайно симпатичных дам, обладающих безукоризненными достоинствами! Уважаемый сэр, для вас я уже наметил особу, имеющую вторичные половые признаки универсально одобряемого типа, хранящую себя для землянина определенной категории – какую я и наблюдаю в вашем лице! Сэр, по моему скромному суждению, вы тот самый единственный, ожидаемый ею. Все совершенно бесплатно! Хотя вы можете, конечно, угостить даму прекрасным ужином по весьма разумной цене или даже устроить так называемый банкет в спальне. Его чудесно организует мой кузен, Томас из «Сковородки»…
Сперва Эдвард хотел дождаться перерыва в мутном потоке бесстыдного пустословия. Но потерял терпение и, пренебрегая вежливостью, перебил:
– Нет и еще раз нет! Я не хочу вашу женщину!
Песочного цвета брови удивленно изогнулись.
– Предпочитаете мальчиков? – спросил Лобо. – Или представителей расы, совершенно не похожей на людей? На Альсеноре водятся существа, знаменитые телесной пышностью, хотя к ней, честно говоря, нужно привыкнуть…
– Да меня это вообще не интересует! – выкрикнул Эдвард. – Я хочу лишь мою Елену!
Пытаясь сообразить на ходу, Лобо спросил нерешительно:
– А вы ее привезли с собой, вашу Елену?
Эдвард кивнул. Открыл рюкзак, вынул длинный узкий пенал из кожи, расстегнул молнию и показал лежащее внутри серебряное зеркальце:
– Она здесь. Посмотрелась перед смертью.
Внезапно понявший Лобо воскликнул:
– Так она живет в зеркале?!
– Не на Земле. Но, возможно, на Альсеноре…
– На Альсеноре возможно все – если это касается зеркал.
– Так мне и сказали, – буркнул Эдвард.
– Вам по-настоящему повезло, что вы меня встретили – я могу помочь, – заверил Лобо.
– Вы способны вернуть ее к жизни?
– Нет. Но я знаю того, кто может.

Эдвард снял на неделю номер в элегантном, но недорогом отеле, рекомендованном Лобо. Оставшись один в комнате, он распаковал вещи, поставил зеркало на тумбочку и сел писать Елене письмо.
Написал, что и представить себе не мог, насколько одиноко будет без нее – пусто, серо, бессмысленно. Конечно, он не всегда был добрым с нею, особенно в конце. Оскорблял, злился, даже распустил руки. Но теперь это прошло целиком, совершенно. Тогда случился приступ безумия, яростного, но недолгого, рожденного не отсутствием любви, а, напротив, избытком ее. Доказательство – то, на что он пошел ради возвращения Елены.
Закончил он письмо выражением надежды. Предположением, что вскоре повстречается с любимой.
Эдвард подержал письмо напротив зеркала. Выждал, пока не уверился: зеркало впитало. Затем осторожно упаковал и зеркало, и письмо и лег спать.

Его сон потревожил Лобо, объявивший радостно:
– Я нашел самого лучшего специалиста! Нужно срочно с нею поговорить, пока она снова не уехала из города!
– Куда же она так спешит?
– Зеркала в разных частях планеты имеют разные свойства. Элия поклялась изучить их все, проникнуть в глубочайшие тайны, поверить их белым светом науки либо сумраком мистицизма.

На следующий день Лобо привел Эдварда к Элии, высокой суровой ведьме, искушенной в познании отражений. Она жила одна в меблированных комнатах бедного квартала – россыпь трущоб окружала космопорт.
Элия выслушала просьбу гостя, изучила зеркало и объявила, что за работу взяться готова. Однако Елену из мира отражений не извлечь. Сейчас это не по плечу никому на Альсеноре. Но при должной подготовке Эдвард может войти в зеркало сам и там воссоединиться с живой Еленой.
Конечно, за это надо заплатить, причем вперед. И цена немалая. Но еще больше придется заплатить не деньгами. За возможность войти в зеркало нужно отдать телесное существование. Оно прекратится в момент перехода.
Эдвард подтвердил свое согласие. Ведьма сказала, что должна поработать с зеркалом, удалить образы, накопленные им с момента смерти Елены – и тем облегчить уход Эдварда.

На следующий день явился любопытный Лобо.
– Как идет дело? – спросил он.
– В общем, неплохо, – ответила Элия. – Несколько образов оказались упрямыми, не хотели счищаться. Однако я справилась. Но ситуация вокруг этого зеркала меня озадачивает.
– Чем же?
– Он говорил, что отчаянно любит эту женщину, Елену. Говорил?
– Конечно! Потому и отправился в такую даль, на Альсенор. Захотел быть вместе с ней.
– Вот-вот! Здесь и коренится непонятное.
– Не могла бы ты объяснить подробнее?
– Если он ее любил так сильно, то почему убил?
– Ты о чем? Не понимаю…
– Его образ рядом с ее образом – последнее, что запечатлело зеркало на Земле. И оно показывает, как Эдвард задушил свою Елену.
– Ты уверена?
– Посмотри сам. Я перенесла изображение в копирующее зеркало.
– Спасибо, не стоит. Я тебе верю.
– Да, и что это за мужчина, бывший с нею?
– Какой мужчина?
– В зеркале есть еще один мужчина, – пояснила Элия. – По изображениям, снятым мною, понятно, что он любил ее.
– Черт возьми! И что с ним произошло?
– Его тоже убили. Выстрелом из пистолета.
– Кто убил?
– Думаю, наш клиент Эдвард. Правда, зеркало не показывает, он ли стрелял. Но смерть мужчины оно отобразило.
– Ну и ну! Впрочем, это нас не касается.
– Согласна. Эдвард наш клиент, а мы не полиция и не блюстители общественной морали. Возможно, есть логичное и разумное объяснение случившемуся. Но я все равно хотела бы задать ему пару вопросов.
– Не понимаю для чего.
– Для того чтобы выяснить, почему убийца все-таки стремится в зеркало, где находятся его жертвы. А еще для того, чтобы гарантированно получить оплату, прежде чем он туда попадет.
– Ты же сама сказала, что мы не блюстители морали. Судить поступки людей – не наше дело.
– Но эта моральная проблема касается личности нашего клиента и наших отношений с ним! А вообще говоря, не надо было приводить его ко мне.
– Разве ты не просила найти клиентов, не советовала искать их среди приезжих?
– Я думала, ты хоть немного разбираешься в людях.
– Какая разница, что ты думала? Хотела дохода – вот он, доход.
– И проблема.
– Проблемы клиента входят в предъявляемый ему счет. Как иначе?
– А моя совесть? Она войдет в счет?
– Если совесть не дает покоя, вели клиенту убираться.
– Но я не могу. Согласно законам нашей профессии, приняв заказ, я обязана выполнить его до конца. Мне придется переговорить с клиентом.

– А, так вы увидели, – задумчиво произнес Эдвард после того, как Элия рассказала о найденных в зеркале образах. – Это просто недоразумение. Я не желал ей зла. Я же ее люблю! Просто я очень вспыльчивый. Но теперь умею сдерживаться. Когда ее увижу, все объясню. Она поймет. Елена всегда любила меня, всегда понимала.
– То есть вы все еще хотите войти в зеркало и встретиться с нею?
– Хочу, и даже сильнее, чем раньше!
– И вам все равно, что с ней другой мужчина?
– О чем вы?
– Я видела его в зеркале. И он был убит.
– Гм… Ах, ну да. Должно быть, Роджерс.
– И это для вас тоже не препятствие?
– С Роджерсом я ошибся, – признался Эдвард.
Элия кивнула.
– Во-первых, с какой стати он вообще оказался там? Я имею в виду – в ее квартире? Надоедал ей. Запутывал, мучил. Если бы он тихо и мирно убрался, как я ему и советовал, неприятностей не случилось бы.
– Он не ушел.
– Да. Твердил, что любит ее. А моей наивной девочке взбрело в голову, что и она его полюбила. – Эдвард рассмеялся. – Как будто она могла любить по-настоящему кого-нибудь, кроме меня! Мы же были созданы друг для друга, я и Елена! И эти слова мы говорили друг другу в чудесные дни, когда наша любовь только расцвела!
– Понятно, – заключила Элия.
– Я же сказал в тот день, что Эдвард – человек серьезный, влюбляется раз и навсегда. Обещал, что любить ее буду и в этом мире, и в другом. Тогда я не знал еще про зеркала, но, конечно же, мое обещание имеет силу и для зеркального мира. Елена поклялась, что любит меня, как и я ее. Но со временем… Я был вспыльчив, а тут явился Роджерс, вскружил ей голову, обманул, она поддалась…
– Понимаю, – сказала Элия. – Но как вы думаете, ее чувства к вам остались прежними? Ведь вы же ее убили.
– Уверен, они не изменились! Если бы она убила меня, я бы простил ее и не разлюбил нисколько. Я ожидаю от нее того же.
– Ваша любовь очень благородна. Но как расчет Роджерса? Ведь он тоже в зеркале. Это вас не тревожит?
– Ничуть! Я убил его один раз, убью и второй, если понадобится. Ничто не сможет помешать моей любви!
– Думаю, теперь я поняла все, – подытожила Элия.
Эдвард поднялся. Он был очень рослый и сильный.
Выражение его лица не предвещало ничего хорошего.
– Так вы собираетесь сунуть меня в зеркало или нет? – спросил он грозно.
– Конечно, никаких сомнений! Договоримся об оплате и начнем.
Эдвард достал бумажник и принялся выкладывать на стол крупные купюры в валюте Альсенора. Выждав немного, Элия подняла руку:
– Хватит!
– Я могу дать больше.
– Нет. Этого достаточно. Я помещу вас в зеркало сегодня вечером, после того как приготовлю все необходимое.
– Вы же не разочаруете меня?
– Будьте уверены, не разочарую.

Вечером, стоя перед зеркалом, Эдвард выполнил предписанные Элией процедуры – и ощутил, как его тело безжизненно валится на пол. На мгновение испугался: ведь умирает! И в следующий миг почувствовал, как зеркало всасывает его.
Удивительно: он остался в собственном теле, совершенно таком же, как и прежде. Схватил себя за предплечье – твердые мышцы. Может, он и превратился всего лишь в отражение, но для себя самого и для других отражений остался реальным.
Эдвард осмотрелся и узнал комнату, где видел Елену в последний раз, – в ее квартире, на Земле. Значит, она здесь и он ее увидит! Быстро обернулся и заметил мелькнувший силуэт. Да, это Елена!
Она стояла у отраженной двери и улыбалась ему.
– Елена, любовь моя! – воскликнул он. – Мне ужасно жаль, что я убил тебя! Поверь, это не повторится!
Она улыбалась, но молчала. Такая красивая! Никогда прежде он не видел ее настолько прекрасной. Двинулся к ней. Вот же она, совсем близко! Он шагнул за дверь.
– Елена?
Расстояние не сократилось – она стояла в дверях чуть дальше. Эдвард прошел еще через одну дверь, и еще.
Вереница их тянулась и тянулась, и неизменно стояла подле каждой Елена, улыбаясь ему.
– Играешь со мной? – спросил он зло. – Ничего, я потерплю. Времени у меня много. Я догоню тебя, вот увидишь!
И он пошел к Елене, заходя все дальше в лабиринт.

После Лобо спросил, как же у Элии получилось. Ведь Эдвард мог и не уйти в зеркальный лабиринт – ящичек с зеркальными стенками, который ведьма поставила позади клиента на столик.
– Он был не в силах устоять. Я заманила его вот этим.
Элия показала зеркальце, где запечатлелся образ прекрасной юной девушки.
– Это Елена – еще до того, как встретила Эдварда. Я извлекла ее образ из зеркала.
– И ты поместила образ в лабиринт?
– Именно. Я не могла оставить Эдварда в зеркале. Он бы преследовал и мучил влюбленных, Елену и Роджерса.
Лобо задумался, глядя на крошечную фигурку Эдварда, бредущего по зеркальным комнатам.
– Он может выбраться?
Элия покачала головой:
– У настоящего зеркального лабиринта есть лишь вход. Выхода нет.
Лобо присвистнул:
– Значит, будет блуждать там вечно?
– До тех пор, пока кто-нибудь его не отыщет. – Видя недоумение на лице Лобо, Элия пояснила: – Зеркальные лабиринты – устройства весьма и весьма загадочные. В них рано или поздно случается нечто неожиданное, иногда даже страшное. Поэтому в лабиринте нельзя блуждать вечно.
– А что, если Елена и ее парень сами зайдут в лабиринт?
– К сожалению, если захотят, то и зайдут. Нет способа помешать им. Что ж, если они окажутся в лабиринте, значит такова их судьба.
– Ты суровая, – проговорил Лобо с восхищением.
– Суровая, но справедливая. А теперь, мой дорогой друг, давай-ка поделим наш заработок!

Бесконечное множество ангелов

Первое явление

Дело было в штате Пенсильвания, городке Хоупсвилль. Герби Блум, возвращаясь домой, решил срезать путь и двинул напрямик через пустырь. Местность была вся в буграх и яминах, заросшая сорной травой и кривыми деревцами. А сбоку вдоль пустыря тянулась ирригационная канава со стоялой водой.
Кому принадлежал сей заброшенный участок – большой вопрос. С одной стороны, пожилая миссис Сакчер имела на него право, поскольку еще в 1889-м приобрела землю в собственность. Но с другой стороны, налог на эту собственность не платился полвека, и городской совет имел право на отчуждение и приватизацию участка; в этом случае миссис Сакчер честно заплатили бы рыночную цену.
Но не только в праве миссис Сакчер на землю заключалась проблема. Еще несколько стариков, живших в Мичигане и Калифорнии, претендовали на участок, и свои претензии они подкрепляли соответствующими бумагами. Выглядели бумаги довольно сомнительно, но никто пока не доказал, что они фальшивые.
А следовательно, до установления личности истинного владельца с этой землей ничего нельзя было сделать. У городского совета не было даже средств на экспертизу всех предъявленных купчих. Даже если бы эти средства и имелись, разбирательство с фальшивками обошлось бы, пожалуй, дороже, чем стоил сам пустырь.
А еще на эту землю претендовала железнодорожная компания «Лехайм – Гудзон», располагавшая документом о том, что дедушка миссис Сакчер, Антонио, позволил проложить через его владения рельсы, а заодно не возражал против разработки полезных ископаемых, буде таковые здесь найдутся.
И хотя бумага еще больше смахивала на фальшивку, чем остальные, игнорировать ее городской совет не мог, поскольку железнодорожные магнаты знамениты своей любовью к сутяжничеству и патологической жадностью – норовят захапать все, что плохо лежит. Вот почему фирме «Сайсен билдерз» так и не удалось выровнять участок и построить на нем торгово-развлекательный центр.
Этот пустырь был облюбован для первого за текущий период эксперимента, и его сомнительная принадлежность безусловно послужила фактором выбора. Другим фактором, возможно, явился сам Герби Блум, но это пока не доказано.
Итак, произошла встреча человека и ангела, причем с глазу на глаз, а не в присутствии истеричной толпы. Истеричная толпа появится несколько позднее, когда миссис Сакчер без разрешения городского совета поставит на пустыре киоск с вывеской, оповещающей о том, что на этом месте состоялось первое явление ангела в новейшую эпоху, и начнет бойкую торговлю соответствующими сувенирами. Изготовление сувениров – тряпичных ангелочков – возьмут на себя три племянницы миссис Сакчер, а цена будет всего доллар за штучку – миссис Сакчер не грешит алчностью.
Позднее, после ее смерти, и земельный участок, и ларек наследники продадут корпорации «Ангел энтерпрайзис», которая поставит дело на широкую ногу и даже попытается вытянуть из ангела письменное свидетельство о том, что его явление произошло именно здесь. Но из этого ничего не выйдет – у ангелов нет коммерческой жилки.
Итак, Герби в одно прекрасное июньское утро шел из дома миссис Сакчер, где он снимал комнату, в хоупсвилльский гимнастический зал, где он выдавал напрокат бутсы и прочий спортивный инвентарь, а заодно приторговывал лимонадом «Гаторэйд» и батончиками «Пауэр бар». Тропинка через пустырь позволяла сократить путь на целую милю, и если бы не цветущая амброзия, прогулка доставляла бы удовольствие во все времена года.
Обычно она проходила без приключений, но только не в этот день. Шагая своим привычным маршрутом, Герби заметил незнакомца – тот полулежал, привалясь спиной к бугорку, аккурат посреди участка. Одет незнакомец был во все светлое, а за спиной белело нечто похожее на крылья.
Герби поспешил к нему, предположив, что человек попал в беду. Добряк он был, этот Герби, – и можете не сомневаться, что данное обстоятельство также учитывалось Комиссией по изучению ангелов.
Приблизившись, Герби понял, что незнакомец весьма молод. И у этого юноши была пара больших белых крыльев, не то прикрепленных к спине, не то растущих непосредственно из нее.
– Вам нездоровится? – спросил Герби.
– Никогда не чувствовал себя лучше, – ответил незнакомец, вставая.
Оказалось, крылья длиннее его самого – верхние края поднимаются над ушами, а нижние метут землю.
– А у вас как со здоровьем?
– Нормально, – ответил Герби. – Вы уверены, что у вас все в порядке?
– Конечно, – последовал ответ. – Просто мимо пролетал, гляжу, симпатичное местечко, неплохо бы здесь по лежать. Ну и полежал.
– Да, тут хорошо, – подтвердил Герби. – Бывает, я по этому пустырю весь день напролет гуляю. В выходные, конечно. А еще в городе есть парк, но он… ухоженный слишком, понимаете, о чем я?
– Я понимаю, о чем вы, – сказал незнакомец. – Да, этот пустырь кажется идеальным местом, чтобы вздремнуть, а после глотнуть нектара.
Только сейчас Герби заметил в руке собеседника золотистую бутылочку.
– Ага, для нектара – в самый раз, – согласился он. – Ладно, если вам моя помощь не требуется, пойду-ка я дальше. На работу опаздывать нехорошо.
Он и на пяток шагов отойти не успел, как услышал:
– Между прочим…
– Да? – остановился и повернулся Герби.
– Вы заметили, что у меня крылья?
– Заметил, вообще-то, – кивнул Герби, – но решил не спрашивать. А то вдруг вы их стесняетесь.
– Какое благоразумие! Но почему я должен их стесняться?
– Да по телику показывали, как люди рождаются с лишними частями тела или нарочно их отращивают. Руку там, ногу… Вот я и предположил, что вы из этих. И можете насчет своих крыльев комплексовать.
– Я ничуть не комплексую. Там, откуда я родом, носить крылья – в порядке вещей.
– Понятно… А если я поинтересуюсь, откуда вы родом, это не будет невежливым?
– Разумеется, не будет. Я из рая, он же Эдем.
– Эдем – это вроде город в Техасе?
– Может, и так, но к моему месту жительства Техас никакого отношения не имеет. Я прилетел оттуда, – указал незнакомец вверх, и крылья дрогнули. – Рай находится наверху.
– Так-так… Явились из рая, пьете нектар, имеете крылья… Значит, вы ангел?
– В яблочко! – воскликнул собеседник. – Впрочем, я был уверен, что вы догадаетесь.
– У меня получилось не сразу, – заскромничал Герби. – Все-таки у ангелов необычная внешность… Можно спросить, чем вы тут занимаетесь? В смысле, для чего прибыли именно в Хоупсвилль и явились именно мне?
– Надо же было откуда-то начинать, – пожал плечами ангел. – Вот вы увидели меня, а от вас узнают другие.
– Нет, что вы! – пообещал Герби. – Я никому не скажу.
– Отчего же не сказать?
– Хотите, чтобы меня приняли за сумасшедшего?
– Такой риск есть, – признал ангел. – Но разве вы недостаточно смелы, чтобы отстаивать свои убеждения?
– Да откуда у меня убеждения? – удивился Герби. – Разве что… Может, вы иудейский ангел? Нет?
Ангел отрицательно покачал головой:
– Я существо светское.
– А разве Бог, которого вы представляете… не еврейского происхождения?
– Бог тоже нерелигиозен. Но к кому-то Он относится лучше, к кому-то похуже – как и все мы.
– Вы на что-то намекаете?
– Просто обращаю ваше внимание на то, что Богу вряд ли нравятся люди, не помогающие его ангелам.
– Это угроза?
– Помилуйте! Ни сам Бог, ни Его представители, к числу которых я принадлежу, не угрожали еще ни одному человеку. С другой стороны, если вам однажды понадобится услуга… в этом случае вы будете вынуждены задать себе вопрос: «А что хорошего я сделал для Господа, чтобы рассчитывать на Его благодеяние?»
– Я вас понял, – кивнул Герби.
– И какие мысли на этот счет?
– Мысли такие: нелегко быть единственным евреем в захолустном американском городишке. Отчего бы вам не обратиться к кому-нибудь другому?
– Не я выбрал вас, – ответил ангел. – Но я уполномочен предложить вам очень редкую, поистине чудесную возможность.
– Стать жертвой гоев, которые забросают меня камнями?
– Стать нашим пророком. А также поверенным рая в Организации Объединенных Наций, когда нас аккредитуют там.
У Герби глаза полезли на лоб:
– Надеетесь, что вашу братию пустят в ООН?
– Почему нет? Мы представляем реально существующую территорию. Или вы считаете рай выдумкой?
Обдумав слова ангела, Герби спросил:
– Поверенный – это что за должность такая?
– Будете от нашего лица выступать перед прессой, и за очень хорошее жалованье. На прокате спортивной обуви столько не заработать.
– Так вам известно насчет проката?
– Прежде чем явиться вам, я навел справки.
– В этом городе уйма полоумных христианских сект, – рассудительно заметил Герби. – Они меня в клочья порвут, когда расскажу о нашей встрече.
– Напрасно беспокоитесь. Могу со стопроцентной уверенностью предсказать: сектанты очень заинтересуются и соберутся здесь, дабы увидеть меня собственными глазами.
– А потом?
– Потом я сотворю чудо, и мы обзаведемся последователями.
– И какое же чудо вы намерены явить?
– Могу превратить воду в вино…
– Эта публика предпочла бы вину пиво. Особенно если с каждой кружкой выдавать стопочку «Южного комфорта».
– Спасибо за хороший совет, Герби. Услуги советника мы также собираемся оплачивать. Все эти бытовые мелочи крайне важны. А теперь прошу вас отправиться в город. Пора распространять благую весть.
– Ладно… Но если меня привяжут к шесту и сожгут, не забудьте, что должны мне услугу.

О половой принадлежности ангелов

К ангелам обычно применяется местоимение «он» или «она». По традиции они считаются бесполыми, хотя по другой традиции эта первая традиция считается чепухой. Наши наблюдения позволяют утверждать, что ангелы выглядят как мужчины и женщины с крыльями. Полусонное выражение лица, столь характерное для ангела, часто расценивается как признак крайней доброты или ее сестры наивности. Цвета кожи и волос могут быть самыми разными – встречаются и ангелы-альбиносы, и чернокожие с синеватым отливом. Есть ангелы-дети, иногда ошибочно называемые херувимами.
Никто и никогда не видел ангела голым, так что науке неизвестны средние размеры и типичные формы их половых органов, если таковые вообще имеются. Были попытки выяснить это с помощью рентгена, но носимые ангелами легкие светлые одежды, похоже, непроницаемы для излучений любого рода. Правда, это всего лишь гипотеза – ученым не удалось заполучить необходимые для экспертизы образцы тканей. Некоторые фирмы проявили интерес к промышленному производству «ангельского платья», но их запросы были оставлены без внимания.

Вездесущность ангелов

Сначала был один ангел, тот, который вышел на контакт с Герби. На следующий день их явилось множество. Через год на Земле уже работало ангельское посольство, а вскоре они получили аккредитацию в ООН, стараниями ее тогдашнего президента Картрайта. Он отдавал долг своему мормонскому детству, когда ему было видение, связанное с ангелами.

Научное доказательство существования ангелов

Великая религия Америки и большинства стран западного мира называется наукой, и первый ее закон требует выяснить, действительно ли существа, выдающие себя за ангелов, являются ангелами. Если исследования по данной теме дадут позитивные результаты, надо будет перейти к следующему вопросу: что собой представляет ангел, какие у него характерные признаки и чем он отличается от человека?
И наконец, если эти существа, выдающие себя за ангелов, на самом деле ангелы, является ли данный факт доказательством существования рая и Бога или, по крайней мере, основанием считать таковое существование возможным?
Ученые моментально зашли в тупик, поскольку ни один ангел или ангелица не пожелали предоставить образцы мышечной ткани или крови, не согласились пройти различные процедуры, которые позволили бы подтвердить или опровергнуть реальность этих созданий.
И не сказать, что они нарочно наводят тень на плетень. Ангелы просто хотят жить по-своему, как это делают все остальные. У них есть полномочный представитель, Герби, вот к нему и следует обращаться с любыми вопросами.
Но Герби и сам ничего не знает. После той первой встречи ангелы не сказали ему о себе ни словечка, ни на один вопрос не ответили. Он не получил от своих работодателей никаких распоряжений; казалось, о нем попросту забыли. И его это более чем устраивает. Плохо ему, что ли, живется? А поиском научных доказательств существования ангелов пусть занимается кто-нибудь другой.

Ангелы и крылья

На земле ангелы – те, которых мы видим, – крыльями своими пользуются на всю катушку. Даже, можно сказать, злоупотребляют их применением. Ангела не заставишь подниматься или спускаться по лестнице, если он может взлететь или спикировать.
К лифтам, эскалаторам и лестницам они стараются не приближаться.
Посещая нью-йоркские магазины, проще простого встретить ангела – они обожают парить под сияющими потолками огромных торговых залов в ароматизированном воздухе. Их полно в «Саксе» на Пятой авеню, в «Бергдорф Гудман», а больше всего им пришелся по нраву «Блумингдейл».
Иногда там не продохнуть от ангелов, особенно в дни январских распродаж, – непонятно даже, как им удается уворачиваться друг от дружки. Но столкновений не бывает, тут надо отдать должное ловкости этих летунов. Не зафиксировано ни единого случая, чтобы ангел наткнулся на ангела или чтобы они спутались крыльями и, отчаянно трепыхаясь, шлепнулись на землю.
Похоже, они обладают природным радаром. Неплохо бы в этом убедиться, но ангелы, похоже, никогда не согласятся пройти обследование.
В помещениях менее просторных, таких как квартиры, офисы и небольшие магазины, ангелы своими движениями больше напоминают моль, нежели птицу. В комнате может роиться уйма моли, но вы никогда не увидите, что бы столкнулись две особи.
Полет ангела в условиях густого роя представляет собой комплекс приемов, таких как частое биение крыльями, зависание и рывки. Аналогичные движения можно увидеть, наблюдая за мотыльками и бабочками.

Как вообще ангелам удается летать?

На первый взгляд они это делают исключительно благодаря мускульной силе. Однако, хотя в полете они действительно машут крыльями, наука утверждает: этой энергии недостаточно для длительного пребывания ангела в воздухе.
Ученые доказали: ангел со средним размахом крыльев (каковой размах, к сожалению, определен визуально, а не путем точных замеров) и обычным телосложением не обладает достаточной силой даже для взлета, не говоря уже о движении в том или ином направлении. Во множестве научных докладов категорически утверждается: «Площадь крыльев слишком мала, а мускулы слишком слабо развиты, чтобы создать необходимый для взлета импульс».
Ангелы никак не высказываются на подобные темы. Только Герби однажды заметил: «Да, все правильно… Но они тем не менее летают».
На вопрос, является ли это чудом, ангелы пожимают плечами и говорят (если верить тому же Герби): «А что им не является?» Конечно, это нельзя считать ответом.

Ангелы и будущее

Многие почему-то думают: раз уж ангелы живут среди нас, мы получим ответы на все вопросы касательно будущего.
Как выяснилось, такие надежды не имеют под собой почвы. Нам по-прежнему неизвестно даже, существуют ли рай и жизнь после смерти.
Мы располагаем только домыслами Герби, а они, по всей очевидности, не стоят выеденного яйца.
И если на то пошло, несомненное присутствие ангелов и их молчание дали нам гораздо больше вопросов, чем ответов.

Ангелы и трудовая занятость

Вскоре после того, как рай получил место в Организации Объединенных Наций, мы узнали, что ангелы вовсе не белоручки.
Естественно, особые физические свойства дают им пре имущества в доставке предметов и информации.
Какая женщина не придет в восторг, если цветы от поклонника ей передаст крылатый курьер? Но увидеть на пороге ангела с коробкой пиццы…
Эти существа охотно берутся и за более весомые грузы. Десять-двенадцать ангелов поднимут в воздух, перенесут и поставят, куда вам надо, автомобиль, их и расстояние в тысячу миль не смутит. Они даже через океаны и континенты запросто перемещают тяжелые грузы.
По словам Герби, им очень по душе физические упражнения. Однако Герби, как всем известно, горазд на выдумки.
От пиццы и автомобилей один шаг до транспортировки людей. Человек в легком паланкине, переправляемый воздушным путем из офиса на Уолл-стрит в загородную резиденцию, – обычная картина в наши дни.
Между прочим, не только богач может себе позволить такую услугу. Богачи, конечно, лидируют, но ангелы, оперируя каким-то экономическим законом их собственного изобретения, постарались свой экзотический сервис сделать доступным для всех, снизив расценки до приемлемого уровня.
Популярность ангельского обслуживания сказалась на иммиграции крылатых существ. Спрос рождает предложение, и количество ангелов на Земле, занятых в сферах бизнеса, которые уже стали традиционными для них, неуклонно увеличивается.
Их охотно нанимают авиакомпании в качестве разведчиков, заранее предупреждающих об опасности. Говорят, от ангела на борту лайнера проку больше, чем от радара.

Ангелы и экстратерриториальность

Прежде чем схлынула первая волна энтузиазма, некоторые страны предоставили ангелам особые привилегии. Так Ватикан выделил им небольшую часть церковной собственности за пределами Рима, разрешив пользоваться ею на их усмотрение, вплоть до управления этой собственностью по ангельским законам. Охваченный наивным восторгом, новоизбранный папа уверовал, что присутствие ангелов во плоти является доказательством доктрин католической церкви. Герби сразу поднял на смех эту концепцию, и ни одно другое направление христианства, равно как и иудаизм с мусульманством, не приняли ее.
Однако на первых порах эту папскую ересь поддержало немало сект. Ангелы никогда не декларировали своей принадлежности к тому или иному религиозному течению. С другой стороны, они и не отрекались ни от кого во всеуслышание.
От ангела не услышишь, что некой группе верующих гарантировано теплое местечко в раю. Или что туда строго-настрого заказан путь неверующим.

Ангелы и любовь

Неизбежно находились люди, которые влюблялись в ангелов.
Бывала ли такая любовь взаимной? О подобных случаях науке ничего не известно.
Ангелы живут замкнутым сообществом, и предложение вступить в любовную связь или даже в брак с каким-либо конкретным человеком вызывает у них улыбку. Они даже не рассматривают такую возможность. По крайней мере, так утверждает Герби.

Ангелы и деньги

Но зачем ангелам нужны денежные средства? «В раю они бесполезны, – признал Герби в одном из интервью, – но от них может быть прок на Земле».
Возможно, ангелы пользуются деньгами, «чтобы быть как все». (Опять же цитата из Герби.) А еще чтобы приобретать некоторые фрукты и овощи – ничем другим они, похоже, не питаются.
Однажды вечером я видел ангела, – медленно взмахивая крылами, он летел в сторону раздувшегося закатного солнца. И что-то напевал – ни слов, ни даже мелодии в нашем понимании; больше всего это смахивало на плач.
И до того печальное зрелище являл собой сей ангел, медленно машущий крылами и летящий в сторону раздувшегося закатного солнца, пузатый и неуклюжий, совсем не похожий на привычных нашему взору молодых стройных ангелов, что я вдруг понял: эти существа не вечны, но старость одолевает их не постепенно, как нас, а внезапно – на манер падающего в театре занавеса.
Когда умрет последний ангел, это будет означать конец и рода людского.
Не важно, существует рай или нет. Главный – и единственный – вопрос, на который надо искать ответ, звучит так: существует ли Земля?

Робот Кихот

Мигелю де Сервантесу Сааведре было двадцать четыре, когда он лишился левой руки в сражении при Лепанто. А Роберт Шекли в двадцатичетырехлетнем возрасте опубликовал эту новеллу в журнале F&amp;SF. Может, и мало общего у этих писателей на первый взгляд, но в своем крайне негативном отношении к бесчувственному миру они верные союзники.

По лесу ехал Дон Кихот. Его Росинант жаловался на свои лошадиные беды: весь этот долгий день хозяин погонял его без малейшей жалости. И хотя конь был таким же механизмом, как всадник, у механизмов тоже бывают свои слабости. Кое-где между лежащими внахлест пластинами, что служили Росинанту шкурой, протекало масло; там и тут ослабли крепления.
Дон Кихот был долговяз и очень худ и состоял из разных блестящих металлов: красной меди, желтой латуни и тому подобного. Из уныло-серого сплава наподобие пьютера ему сделали человекоподобную голову с вытянутой физиономией меланхолика. Под носом торчали два черных прутка – антенны, конечно; но как же здорово они смахивали на усы! Само собой, оснастили его и радиолокационным индикатором, замаскированным под бородку-эспаньолку.
В том, что это робот, не было ничего странного – мир теперь изобиловал роботами, и среди них хватало вольных, разумных и решительных. Странным было то, что голову свою, увенчанную шлемом из сияющей латуни, он нес под мышкой.
Несколько часов назад великан Макадам, кочевавший под видом дорожного строителя, коварным ударом заляпанного битумом копья поразил Кихота точнехонько в лоб, чего не выдержал болтик, которым голова сзади крепилась к шее.
А когда слетел болтик, слетела и голова.
Однако хладнокровия у Кихота нисколько не убыло. Рыцарь подхватил голову, отбросил копье, выдернул меч из ножен и устремился на врага. И поверг в пыль Макадама, превратил его в дымящуюся развалину.
Но, выйдя победителем из схватки, Кихот поддался нехарактерному для него унынию: как ни крути, он старый, ветшающий робот, не способный даже о самом себе позаботиться.
Когда-то его сконструировал знаменитый Мэдиган, и этот искусник позаботился о том, чтобы изделие не могло дотянуться до собственной шеи. Прежде Дон Кихот легко мирился с этим недостатком – Мэдиган объяснил своему детищу, что в роботов нужно закладывать ограничения; если природа не сделала их смертными, то об этом обязан позаботиться человек. Невозможность саморемонта роднила Кихота с человечеством, которому он служил верой и правдой.
Он подумал о том, что даже самый заклятый из его врагов, Завод Роботов, имеет свои слабые места, пока ему неведомые, – и способ отправить Завод Роботов на тот свет обязательно найдется. Пусть он трудится круглые сутки, пусть мнит себя бессмертным – Дон Кихот дал обет избавить мир от сей гнусной твари. В чем ее гнусность? Да хотя бы в отсутствии видимых ограничений. Да, он прикончит Завод Роботов и вызволит принцессу, красавицу Психу, оставшуюся без защитника, когда в последнем восстании роботов погиб ее отец Мэдиган.
Кихот стоял на полянке и держал голову под мышкой. Рядом терпеливо ждал верный Росинант. С его помощью хозяин попробовал вернуть на место сорванную деталь. Голова кое-как наделась на торчащий из шеи стержень, оставалось только закрепить ее с помощью винтика. Кихот уже присмотрел подходящий – его можно снять с локтевого сустава, наверняка резьба подойдет. Да вот беда – руки то ли слишком коротки, то ли неудачно сочленены; никак не получается одной придерживать голову, а другой вворачивать винтик.
Промучившись полдня, Кихот уже был готов признать свое поражение. Он с грустью посмотрел на Росинанта. Славное ты создание и очень даже неглупое для лошади, но с винтиком твои копыта не справятся.
А ведь когда-то у Кихота был оруженосец по имени Санчо Панса. Где же носит тебя, дружище, когда рыцарю позарез нужна твоя помощь?
Может, Дон Кихот, как и обещал, назначил его губернатором острова? Если и имело место такое событие, в памяти оно не отложилось. Санчо рядом нет, и с этим необходимо смириться.
Но нельзя ли кого-нибудь другого попросить об услуге? Винтик ввернуть – это же такой пустяк… Хотя на границе Бросовых Земель, кишащих механическими монстрами, членистыми исполинами, металлосиликоновыми демонами, галлюцинациями и колдовскими чарами, помощи, конечно, не допросишься…
Рыцарь без страха и упрека в трудной ситуации всегда остается весел и бодр. Но даже это качество – лучшее из качеств Кихота – сейчас, похоже, оставило его. Судьба, по всему, обошлась с ним несправедливо. Он забрался в такие дебри; он готов бросить вызов всем опасностям этого мира и мира соседнего; он жизнь согласен отдать ради дамы своего сердца, дочери своего создателя Мэдигана, – женщины, чьи красота, ум и добродетель он прославляет во всех городах и весях, где бы ни лежал его путь, – и многие бездыханные тела усомнившихся в достоинствах принцессы Психи являются доказательством его верности обету. Подвиг сей он вершил бы и дальше, но как это делать без головы на плечах?
Дон Кихот, злосчастный старик! Тебе ничего не остается, как продолжать рыцарские странствия с головой под мышкой. И в седельную суму ее не уберешь, поскольку ты должен видеть, какие препятствия встают на твоем пути и кто из врагов бросает вызов твоему боевому искусству. Голова ведь не только смотрит, она еще и планирует, а когда ее нет, в душу закрадывается осознание тщетности и безвыходности, и вкрадчивая эта гниль угрожает вскоре завладеть тобой целиком; спохватишься – ан уже и не помнишь, кто ты и для чего создан, и даже имя высокородной дамы, чью красоту ты взялся прославить во всей Вселенной, улетучилось из памяти.
Отдавая себе отчет в том, что с отделением головы от туловища его способности слабеют, рыцарь познал отчаяние. Как же не хватает ему Санчо, верного оруженосца! А все-таки сделал ли его Кихот губернатором острова? Или дальше обещаний не зашло? И существовал ли вообще на свете этот Санчо? Память уже ненадежна. Что ни говори, безголовый рыцарь – не рыцарь, он лишен того необходимого минимума, что позволил бы ему продолжать служение.
Сознавая, что само его существование под угрозой, Дон Кихот остановил лошадь на живописной полянке. Здесь на зеленой листве свет играл с тенями, но эта картина не услаждала взор странника. Он спешился с горькой мыслью: место вполне подходит, чтобы встретить смерть…
Но ничуть не меньше оно годится и для спасительного чуда.
Молиться робот Кихот не умел. Служи своей даме и спасай мир от бед и напастей – таков был его незамысловатый девиз, и всегда казалось, что странствующему рыцарю этого вполне достаточно. Но теперь, сев на траву и положив рядом с собой голову на ствол поваленного дерева, он впервые почувствовал, что более не в силах выполнять свой долг.
Тогда Дон Кихот встал на колени, сложил ладони перед грудью и взмолился к неведомому Богу – к тому, кто стоит над всеми религиями, культами и приходами и никого из своих адептов не ставит выше других, – к Богу одиноких благородных скитальцев, которые черпают веру вовсе не из священных писаний или богословских трактатов.
– О неизвестная сущность, – громко заговорил он, – никогда прежде я не смел обращаться к Тебе, полагая, что Ты занят более важными вопросами, чем нужды скромных механизмов. Но теперь мне ничего другого не остается, как просить о помощи, ибо я не в силах продолжать свой путь. Господь, я всего лишь робот – да Ты, наверное, и сам это уже понял по металлическому тембру молитвы. С этим я ничего поделать не могу, но, поверь, в моем искусственном теле живет душа, и однажды, я это чувствую, моя личность вся как есть сольется с Твоей; я вернусь туда, откуда вышел, о великий разум Вселенной. Но сейчас, по моим ощущениям, еще не пора уходить. Если это так, то я смею просить об услуге. Пришли мне помощника, который выполнит простую, но необходимую работу – водрузит голову раба Твоего на ее место. Господи, не оставь без ответа мою смиренную мольбу, ибо я уже не в состоянии помочь себе сам.
И ведь не было у робота Кихота предчувствия, что чудо непременно произойдет. Однако кое-что все же случилось. Вдруг зашуршала листва дерева, под которым сидел рыцарь. Ветерок? Но датчики движения не фиксировали никаких перемещений воздушных масс. Дон Кихот взял голову и наклонил ее так, чтобы она глядела на крону.
Верно, на дереве кто-то есть. Благодарение Господу, внявшему молитве!
– Эй, вы, на дереве! Слышите меня?
– Разумеется, я вас слышу, – последовал ответ.
– И давно там сидите?
– Вообще-то, не знаю. Если на то пошло, я даже не возьму в толк, как здесь оказался.
Кихот догадывался, как незнакомец попал на дерево, но счел обсуждение этого вопроса несвоевременным.
– Почему бы вам не спуститься? – предложил он.
– Ну да, полагаю, в данной ситуации это будет самым логичным. А вы кто?
– Друг. Меня величают Дон Кихотом. Не затруднит ли вас тоже представиться?
– Лоран. Некоторые зовут меня Ларри.
– Я буду величать вас Лораном, – решил Кихот. – Для уменьшительных имен мы еще слишком мало знакомы. Так вы изволите спуститься?
– Уже лезу.
Затряслось дерево, Дон Кихот услышал хруст сучьев. Им, наверное, было нелегко выдерживать вес Лорана.
Наконец человек соскользнул по голому участку ствола на землю. Отряхнулся от коры, пригладил назад волосы и присмотрелся к роботу.
– Ничего себе! – воскликнул он.
– Вас что-то удивляет?
– Еще бы! Только без обид, ладно? Вот уж кого я не рассчитывал встретить, так это человека в доспехах.
– Я не человек, а робот, и то, что вы приняли за доспехи, на самом деле моя кожа.
Говоря, Дон Кихот не шевелился, чтобы не напугать Лорана еще больше.
– Вы робот? – переспросил Лоран. – А тут поблизости нет парня с микрофоном, который заставляет вас говорить? Это не розыгрыш дурацкий, часом?
– Успокойтесь, это не розыгрыш. Можете подойти ко мне и убедиться, что имеете дело с автономным роботом. От меня не тянутся провода, и никто мною не управляет. Хвала Всевышнему, я сам вполне способен себя контролировать.
– Просто чертовщина какая-то! – заключил Лоран. – В жизни ни о чем подобном не слышал. Это во-первых, а во-вторых, я даже не догадываюсь, куда меня занесло.
– Полагаю, мы где-то в Америке, – ответил Кихот. – В краю под названием Юго-Запад.
– А вот это уже чертовщина в квадрате, – вздохнул Лоран.
– Почему вы так решили?
– Потому что еще несколько минут назад я был в штате Орегон, в городе Портленд, а это не ближний свет. Так что о нашем разговоре, с вашего позволения, я постараюсь как можно скорее забыть. Слишком уж все это смахивает на бред.
– Согласен, вам по-другому казаться и не может, – сказал Кихот. – Не знаю, почему Господь прислал мне помощника из такого далека, но что случилось, то случилось.
– Так вы, стало быть, знаете, как я сюда попал?
– Дать исчерпывающее объяснение не могу, но если в общих словах, то я попросил прислать вас, и милостью неведомых сил просьба была удовлетворена.
– Вы кого-то просили, чтобы меня прислали к вам?
– Я не подразумевал конкретно вашу особу. Просто хотел, чтобы появился помощник.
– Ага, понятно. В жизни не слышал такой дичи. Но просто смеха ради задам вопрос: для чего конкретно я вам понадобился?
– Как вы могли заметить, – ответствовал Дон Кихот, – свою голову я держу в руках.
– Я заметил и удивился, – кивнул Лоран, – только постеснялся спрашивать.
– Все нормально, мне стыдиться нечего. Чего только не случается в рыцарских странствиях. Я сразился с исполином Макадамом, злобным дорожным строителем Бросовых Земель. Конечно, победа осталась за мной – да и не родился еще великан, способный меня одолеть, – но чисто по случайности замаранное черной смолой копье попало мне в середину лба. Наверное, вмятина осталась.
Лоран осмотрел голову:
– Да, есть ямка. Будь вы человеком, голова болела бы адски.
– Уж лучше терпеть головную боль… Печальный факт состоит в том, что копье снесло мою голову с плеч. Но, к счастью для вашего покорного слуги, Макадам даже ему искалеченному был не соперник. Голова, в сущности, не пострадала…
– Вижу – вы ею говорите.
– Но странствующему рыцарю нелегко вершить свое служение, когда она не на месте. Руки ему надлежит иметь свободными, а голову – крепко сидящей на плечах, иначе неприятностей не оберешься. Поэтому я смею надеяться, что вы поможете водворить голову на место.
– Я понял, – с сомнением проговорил Лоран.
– Ее надо надеть на стержень, который выступает из шеи. А потом закрепить вот этим винтиком. – Кихот раскрыл ладонь и показал винтик. – Сам я на такое не способен – заложенный дефект не позволяет дотянуться до затылка. А у вас получится легко.
Лоран медлил с ответом. Просьба выглядела достаточно простой: нужно взять голову Кихота, насадить на выступающий из туловища шворень, зафиксировать винтом. Но есть-таки закавыка: чем закручивать-то?
Дон Кихот, мигом сообразив, достал из седельной сумки запчасть, неплохо заменившую отвертку.
И вскоре дело было сделано.
Кихот тщательно проверил качество ремонта – сначала покрутил головой, потом проделал энергичные упражнения с мечом, атакуя кусты и пеньки, делая выпады и отскоки, исторгая боевой клич и взывая к воображаемому врагу: «Брось оружие, каналья, и признай, что нет на свете и не было никогда женщины очаровательнее, чем дама моего сердца принцесса Психа!»
Голова держалась отлично.
Справившись со злободневной проблемой, человек и робот отдохнули на мшистой прогалине. Дон Кихот, конечно, не устал, но ему нравилось изображать людские слабости. Лоран притомился от одного созерцания рыцарских выкрутасов.
Из седельных сумок робот достал еду. Предназначалась она, конечно же, не для него – он не ел человеческую пищу, да и вообще не нуждался в еде. Находящегося в нем источника энергии хватит на десятилетия, даже на века. А вот если появится оруженосец, его придется кормить. Так что Кихот всегда держал при себе запас калорий.
Он предложил Лорану половину окорока, краюху круглого хлеба, флакон оливкового масла, бутылку вина и три яблока – добрую крестьянскую снедь. Новый знакомый оценил ее по достоинству, наевшись до отвала.
После завтрака – тихий час. В зеленом лесу Лоран уснул как убитый. Дон Кихот караулил, опираясь на копье и размышляя о даме своего сердца, как это делали рыцари всех стран и эпох.
Примерно через час Лоран проснулся. Разумеется, он рассчитывал это сделать вовсе не в лесу и не в обществе робота, а в собственной эпохе и в собственной стране.
Он встал и умылся из ближайшего ручья. Кихот не двигался, будучи погружен в раздумья.
Лоран ждал-ждал, а потом не вытерпел и заговорил:
– Прошу прощения…
– Да? – спросил Кихот.
– Что будет дальше?
– Дальше? – поднял голову робот. – Я продолжу странствия в поисках приключений и возможности спасти мир от бед и напастей.
– Понятно, – кивнул Лоран. – А как насчет меня?
– Этому вопросу я уделил должное внимание, – сообщил Кихот. – Первоначально я полагал, что Господь или кто-то из его ближайших помощников прислал вас сюда с единственной целью присоединить мою голову к телу. Но пока вы спали, я наблюдал за вами – казалось логичным, что вы исчезнете. Свое дело вы сделали, можно возвращаться восвояси.
– Мне такое предположение кажется весьма и весьма разумным, – согласился Лоран.
– Но этого не случилось.
– Угу, я тоже заметил.
– Потому я пришел к выводу, что у вас была некая дополнительная цель, помимо привинчивания моей головы.
– И что бы это могло быть, по-вашему?
– Кажется само собой разумеющимся, что вам поручено заменить моего оруженосца Санчо Пансу, чье исчезновение некоторое время назад произошло при обстоятельствах крайне загадочных, будучи наверняка подстроенным силами поистине невообразимыми. Санчо пропал, зато появились вы. Это наводит на мысль, что ваша миссия, причем в высшей степени важная, – стать моим оруженосцем.
– Это лишь одна из точек зрения, – пробормотал Лоран.
– Вы со мной не согласны?
– Пожалуй, да. Думаю, меня занесли сюда черти… я попал сюда вовсе без причины. Это просто стечение обстоятельств, результат какого-то слепого, но вполне естественного процесса, уникального и неповторимого. Вот такое у меня мнение. Поэтому я прошу вас об ответной услуге: помогите вернуться туда, откуда я прибыл.
Поразмыслив над этим, Дон Кихот спросил:
– Ждут ли вас там, откуда вы прибыли, неотложные дела?
– Не сказал бы, – ответил Лоран.
– Может, в родном краю вы оставили жену или престарелых родителей и они боятся не дожить до вашего возвращения?
– Родители мои давно умерли, а женой я не обзавелся. И с подружкой расстался несколько месяцев назад.
– Стало быть, нет необходимости сейчас же пускаться в обратный путь.
– Необходимости нет, но домой хочется.
– Почему?
– Ха, ну и вопросец! – немножко даже рассердился Лоран. – Может, там, откуда я родом, у меня работа любимая.
– Это так?
– Это не так. Нет там ничего сверхценного для меня…
– В таком случае отчего бы вам не провести здесь некоторое время в качестве моего оруженосца? Вы можете мне посодействовать с избавлением мира от зла и со спасением дамы моего сердца Психи… в чьей непревзойденной красоте, кстати говоря, попрошу вас нисколечко не сомневаться.
– Догадываюсь, что ваше предложение следует воспринимать как большую честь, – осторожно проговорил Лоран, – но почему-то я не уверен, что гожусь для таких дел.
– Значит, нет? А мне почему-то показалось, что у вас характер бойца. Лоран, если бы вы справились с ролью оруженосца, я бы постарался сделать из вас рыцаря.
– Очень любезно с вашей стороны, но все-таки я пас.
– Ладно, – смирился Дон Кихот, – тогда я, пожалуй, поеду дальше. Жаль лишаться вашего общества, но раз уж вы приняли такое решение, мне остается только откланяться.
И робот направился к лошади.
– Эй! – спохватился Лоран. – Куда это вы собрались?
– Меня зовут рыцарские странствия. Прощайте, мой друг.
– Минуточку! Вы же не объяснили, как мне вернуться в родную эпоху!
– Разве я могу объяснить то, о чем не имею ни малейшего представления? – возразил Кихот. – Уверен, в свое время сила, доставившая вас сюда, позаботится о вашем возвращении. Или еще куда-нибудь перенесет.
И робот взялся за луку седла.
– Стой смирно, мой благородный скакун, – велел он.
– Знаете что! – крикнул Лоран. – Я передумал. Побуду с вами, пока не найду способ выбраться отсюда. Годится?
– Годится, – ответил Дон Кихот. – Я вовсе не намерен просить, чтобы вы сопровождали меня в течение какого-то определенного срока. Давайте просто отправимся в путь и посмотрим, что припасла для нас судьба. И если представится возможность посодействовать вам с возвращением в родные края и времена, будьте уверены, я ею воспользуюсь.
– Остается только одна проблема, – заметил Лоран, – у меня нет верхового животного. Это основательно замедлит наше продвижение.
– Вам не придется шагать на своих двоих, – ответил Кихот. – Санчо исчез, но оставил своего ослика.
Лоран огляделся, но нигде поблизости не был привязан к дереву осел. На вытянутом меланхоличном лице Кихота появилась улыбка, даже усы задрожали от смеха.
– Озираясь, вы нипочем не найдете его, – сказал робот. – Я храню ослика там, откуда ему не удрать.
Кихот расстегнул на Росинанте вместительные седельные сумки и одну за другой извлек штампованные жестяные детали, которые скрепил заблаговременно наживленными винтами. Потом собрал ноги и ловко состыковал друг с другом половинки ослиной головы. Добавил запаянный в пластик миниатюрный мозг и уширадары. Из недр сумки выкопал моторчик, поместил его в полую грудь механического создания и присоединил разноцветные провода. Закрыл нишу в крупе панелью и нажал кнопку на лбу. Робот мигом ожил, совершенно по-ослиному взревел и замер, терпеливо ожидая седока.

Лоран и Кихот бодро рысили по зеленому лесу. Рыцарь – на Росинанте, оруженосец – на механическом ослике Санчо Пансы. Стоял восхитительный летний день, над головами щебетали птахи, дул теплый ветерок, и Лоран даже мысли не мог допустить, что это мнимая благодать и где-то впереди путников подстерегает опасность.
В густеющих сумерках они ехали по едва различимой тропинке. С ветвей на них поглядывали белки с кисточками на больших ушах и прочая мелкая живность. Не сразу Лоран понял, что это машинки в беличьей шкуре. Кое-где меж ветвей проглядывало небо, оно помаленьку наливалось дымчатой синевой. Его пересекали тонкие белые полосы – точно линии чертежа на синьке.
Из болотистого леса путники выехали в край тонких, как кнуты, растений; проворные эти щупальца так и тянулись к чужакам, будто норовили обвить.
А потом Дон Кихот с Лораном преодолевали гряду ползучего песка, и на каждые три шага вперед приходился один шаг назад; этот участок пути упорно не желал сдаваться.
Но все же в конце концов они добрались до рощи, где деревья совершенно не походили на оставшиеся позади. Эти растения обладали признаками скорее животных, нежели растений. Их кора постоянно пребывала в движении, а футах в четырех от земли виднелись длинные щели в стволах; они корчились, открывались и закрывались, показывая зубы из нержавеющей стали. Нормальные деревья так себя не ведут.
– Что это? – спросил у Кихота Лоран.
– Механобиологические существа, – ответил рыцарь. – Исчадья Завода Роботов. Не приближайтесь, они опасны.
Лорана не пришлось уговаривать. Время от времени к нему тянулось встречное зверодерево, хищно щелкало зубами. Но, по счастью, шустрый механический ослик всегда успевал отпрянуть.
– И как это следует понимать? – спросил Лоран.
– Это следует понимать так, что мы приближаемся к чертогу Завода Роботов, к той границе, где естественное уступает сверхъестественному, а реальное превращается в ирреальное. В сем краю нас поджидает самый опасный враг.
– И кто бы это мог быть? – поинтересовался Лоран.
– В сердцевине этого мира хоронится дьявол в механическом обличье, известный под именем Робот-Директор. Он мозг Завода Роботов. Это его мы должны одолеть, чтобы избавить мир от чудовищного зла, именуемого индустриализацией.
Деревья-машины остались позади, всадники теперь ехали по недоброго вида пустошам. Затянувшееся тучами небо тоже не сулило добра. Началось болото, скорость продвижения резко снизилась; даже когда лошадь и осел раскрыли широкие мокроступы, неплохо державшие их вес на зыбкой почве, дело не сказать что существенно пошло на лад.
Но вот путешественники выбрались из болотистого леса на плотный песок. Вокруг расстилалась бескрайняя пустыня. Путь лежал к перечеркнувшей пески черной линии – останкам железной дороги. На глаза попался знак: «ПОЛОСА ОТЧУЖДЕНИЯ».
– За этой чертой лежит страна гибридов и небелковых организмов, – сообщил Дон Кихот. – Людей и человекоподобных роботов сюда пускают только по приглашениям.
Взор Лорана пробежался по сияющим рельсам. Издали донесся слабенький отголосок гудка.
– Что это там?
– Страж периметра, Бешеный Паровоз. Он непрестанно курсирует по этому пути, охраняет Завод. И сейчас монстр приближается к нам.
Лежавшие на насыпи рельсы тянулись в обе стороны, на сколько хватало глаз. Перед путниками возник новый знак, он гласил: «ЗАВОД РОБОТОВ ЖЕЛЕЗНАЯ ДОРОГА ПОЛОСА ОТЧУЖДЕНИЯ».
– Вот пересечем этот путь, – сказал Дон Кихот, – и окажемся во владениях Завода Роботов. Быть может, нам придется нелегко.
– Расскажите о нем, – попросил Лоран.
На жаре он вспотел, царапины, оставленные растениями-кнутами, зудели. А еще свербила мысль, что с него, пожалуй, хватит. Спрашивается, за каким лешим они вторгаются на территорию, где им явно не будут рады? Только сейчас Лоран заподозрил, что робот Кихот, при всей его интеллигентности, похоже, не в своем уме.
– А не вернуться ли нам за подмогой? Соберем побольше народу…
– Это наша миссия, а значит, и слава только наша. Другие пусть ищут свою, а ту, что достанется нам, мы поделим на двоих, мой верный оруженосец. Но моя доля будет побольше.
– А можно спросить, что именно мы собираемся сделать?
– Разве это не очевидно? Мы дадим бой первому силачу Завода Роботов, Бешеному Паровозу, и победим его!
– А потом?
– Потом? – переспросил Кихот. – Потом мы доберемся до самой Фабрики и спасем Психу, даму моего сердца и самую прославленную красавицу в мире.
– Не будем забегать вперед, – предложил Лоран. – Вы сказали, что сначала мы должны справиться с Бешеным Паровозом.
– Слух вас не подвел, я сказал именно так.
– Но я не вижу никаких паровозов.
– Прислушайтесь. Он приближается.
Лоран прислушался и различил жалобный свисток поезда.
– Судя по звуку, он еще далеко.
– Ошибаетесь, Бешеный Паровоз скоро будет здесь. Эта бестия никому не позволит пересечь свою Полосу Отчуждения. Но мы ей покажем, где раки зимуют.
Снова раздался свисток, и на сей раз он был громче. Поглядев влево, Лоран различил над железной дорогой тонкий мазок дыма.
– Это он?
– Он самый. Где бы ни находился сей недремлющий страж, угрозу вторжения в царство Завода он непременно почует и сразу примчится на всех парах.
Световая точка стремительно увеличивалась, и вскоре Лоран разглядел яркий прожектор на торце мощного черного локомотива. К прежним звукам добавились новые – тяжелое пыхтенье двигателя, громовой стук гигантских поршней, клацанье колес на стыках рельсов – все это сливалось в накатывающий рев.
И все это совершенно не нравилось Лорану. Повеяло угольным чадом из дымовой трубы, а мгновением позже Паровоз остановился перед путниками, поджидавшими на насыпи.
– Что за жалкие глупцы посмели вступить на мою Полосу Отчуждения! – раздался оглушительный бас, и ему вторило пыхтенье двигателя, а поршни вздымались и падали, как карающий меч рока.
Из трубы вырвалась туча зловонного дыма.
– Это я, Кихот! – возвестил о себе безумный робот. – Пришел оспорить твое исключительное право на эту дорогу заодно с твоим правом на существование. Бешеный Паровоз, ты лучше беги и прячься в своем Депо, не то, клянусь красотой дамы Психи, я тебя расчленю, продырявлю котел, вырву больной мозг – проще говоря, начисто сотру каналью с лица земли.
На него злобно таращился единственный огненный глаз Паровоза.
– Кихот, я узнал тебя, – громыхнуло чудовище. – Что же до твоей дамы, то недавно я ее отвез к своему повелителю, Заводу Роботов, и не сказать, что сейчас она такая уж красотка: глаза у нее красны от слез, а щеки бледны от страха.
– Лжешь, трус! – вскричал Дон Кихот. – Моя дама – прелестнейшее создание на свете. Бледные щеки, красные глаза? Ха! Когда я ее спасу, к ней тотчас же вернется прежний несравненный облик.
И тихонечко, чтобы не услышал Паровоз, рыцарь обратился к оруженосцу:
– Дорогой Лоран, отвлеките эту тварь, чтобы мой натиск оказался внезапным и неотвратимым.
Лоран был от страха на грани обморока, поскольку Бешеный Паровоз, под солнцем блестя нержавеющей отделкой, а в остальном весь черный от сажи, так грозно фыркал дымом, шипел поршнями, пыхтел котлом и светил прожектором, что казался воплощенной машинной яростью – направленной как будто бы исключительно на него, на Лорана. И тем не менее оруженосец собрал все свое мужество, зажмурился, ударил пятками по ослиным бокам и поехал к механическому монстру.
Глаза он открыл уже совсем рядом с локомотивом. В руке у Лорана был железный посох – и откуда он только взялся? Выяснять недосуг, да и бесполезно. Оруженосец смело ринулся вперед и воткнул посох между длинными спицами громадного колеса.
Раздался бешеный рев. На миг колеса заклинило, но потом железный посох согнулся и раскололся. В разные стороны полетели обломки, один плашмя ударил ослика в бок, едва не задев ногу Лорана. Ослик рухнул, распластав седока на насыпи. Тот повернул голову и увидел на крыше Паровоза подъемный кран с ковшом – чудовище вознамерилось высыпать на человека этак с тонну угля.
«Конец!» – с уверенностью решил Лоран.
Но он недооценивал Кихота. Пока оруженосец отвлекал внимание локомотива, рыцарь наклонил вперед копье и устремился в бой.
Торопливо отползая в сторону, Лоран видел эту атаку. Даже не верилось, что Росинант способен развить столь огромную скорость. С его ноздрей срывались клочья масляной пены, из пасти бил серый выхлоп.
Дон скакал, клонясь вперед и крепко сжимая древко под мышкой. Да неужто он способен оставить хотя бы царапину на исполинской машине? Но тут на глазах у Лорана копье угодило в центр маленькой латунной заглушки в цилиндре паровой машины. От этого меткого удара, нанесенного твердой рукой, заглушка улетела внутрь котла. С шипением наружу вырвался сжатый пар, а миг спустя замерли длинные тяги.
Долговязый всадник при этом столкновении не сдвинулся в седле ни на сантиметр.
– А теперь, жалкое, презренное существо, ты признаешь себя побежденным? – прокричал он.
– Ты лишил меня силы, – под свист убегающего пара пропыхтел Бешеный Паровоз. – Я сейчас на аккумуляторном резерве, еле колеса волочу. Твоя победа, механизм Кихот.
– Признай же, что дама моего сердца Психа – самая красивая женщина на земле!
– Что мне до ее красоты? Людишки все на одно лицо. Ну да ладно, будь по-твоему. Признаю.
– Дай клятву покончить с прошлым и отныне служить человечеству!
– Клянусь…
– И если хватит сил доковылять до Депо, расскажи там всем, кто одержал верх над тобой!
– Да будь ты проклят, Кихот! Предатель собственного рода!
– Обещай выполнить мою волю!
Мучительное шипение пара, должно быть, означало согласие. Пришли в движение тяги, и задним ходом побежденный локомотив отправился восвояси.

Ослик ремонту не подлежал, у него раскололся крошечный мозг. Лоран устроился на Росинанте позади рыцаря, они перебрались через рельсы и двинулись дальше.
Ехали-ехали всадники по пустыне среди низких скал и вдруг наткнулись на примитивное жилье, застав там седого небритого старца в лохмотьях. Держа в руках кролика, старец сидел на корточках перед щелью в камнях, откуда тонкой струйкой текла вода. Позади него виднелась разваленная стена из камня и глины.
Старик вздрогнул и повернул голову, когда приблизилась лошадь с двумя седоками. А в следующую секунду он схватился за дробовик и вскочил на ноги.
– Успокойся, Олин, – проговорил Дон Кихот. – Я тебе зла не желаю.
– Зла мне не желаешь? С каких это пор? Разве ты не для того явился, чтобы закончить начатое в прошлый раз? – Оборванец кивнул на развалину, и Лоран понял, что раньше это было резервуаром.
– Какой смысл поминать старое? Я сильно изменился с тех пор.
– Роботы не меняются.
– К тому, кого ты видишь перед собой, это не относится.
Старик держал рыцаря на прицеле, однако явно не знал, как быть дальше.
– Олин, убери ружье. Знаешь же, что вреда мне причинить не сможешь.
– Тебе не смогу, но как насчет того, чтобы попортить шкуру твоему приятелю?
Лоран увидел, как мушка чуть сместилась – теперь ружье было направлено точно на него. От страха сжался желудок, кровь ударила в лицо, участилось дыхание. Этот пустынник явно знал толк в убийствах.
– Не стреляй в него, Олин. Он ни в чем не виноват – просто случайный человек, присланный высшими силами, чтобы вернуть мне на плечи голову, которую случайным ударом снес великан Макадам.
– И что с Макадамом?
– С ним все хорошо, я его прикончил.
– А вот это отрадно слышать! Тут его вонючий асфальт никому не нужен.
– Вот и я так решил, – сказал Кихот. – А теперь убери оружие, пожалуйста. Меня ты убить не можешь, Лорана – не хочешь, но дробовик способен случайно выстрелить сам.
Олин снял ружье с боевого взвода и положил на землю.
– И что же за нелегкая, Кихот, принесла тебя сюда?
– Я прибыл ради спасения дамы моего сердца, дочери Мэдигана Психи. А еще надо побывать на Заводе Роботов и разобраться наконец с тем, кто носит имя Директор.
– Если это правда, то ты и в самом деле изменился.
– Да, Олин. Настало время перемен.
– Жалко, что оно настало поздновато – а то и водохранилище мое было бы цело, и многие звери не перемерли бы от жажды.
Руины водохранилища за спиной старца выглядели так, будто здесь поработал исполинский молот.
– Перемены, Олин, приходят, когда настает их время. Никогда не раньше, о чем можно пожалеть, но и никогда не позже, и это великое благо.
– Ладно, Кихот, как скажешь. – Старик повернулся к Лорану. – Ты, парнишка, держи ухо востро с этим типом. Языком чесать он мастак, спору нет, но верить ему я бы поостерегся. – И Олин занялся своим кроликом.
Дон Кихот ударил пяткой в бок Росинанта, и механический конь тронулся в путь.
Некоторое время ехали в молчании. Лоран не отказался бы выслушать кое-какие объяснения, но чувствовал, что из Кихота их придется вытягивать клещами. Учиться, задавая вопросы, он не привык.
Пройдя зенит, солнце клонилось к западу. У камней по явились тени, они протягивались все дальше. Путников окружал монотонный пейзаж, по большей части желтого и бурого цвета, с редкими вкраплениями красного и совсем редчайшими – голубого. Временами желтый и бурый светлели – кое-где в пустыне скудно росла трава. Попадались зализанные выветриванием низкие массивы серо-коричневой матерой породы. Зато наверху безраздельно царила синева.
И тишина вокруг стояла кромешная.
Вдруг Лоран уловил движение, причем сначала не глазами, а какими-то другими органами чувств. Тотчас Кихот спрыгнул с лошади и припустил, на бегу снимая шлем. Вот он резко присел, кого-то накрыл головным убором…
– Похоже, крыса попалась, – сказал Дон Кихот. – Эй, крыса, ты говорить умеешь?
– Еще бы не умел! – донесся из-под каски писклявый голосок. – Может, я и крыса, но с башкой у меня все в порядке.
– Обещаешь не удирать, если отпущу?
– Конечно! Я же тебя знаю, ты Кихот. У старых крыс только и разговоров что о тебе. А меня зовут Рэнди.
Кихот водрузил шлем себе на голову. Крыса стояла на задних лапах и смотрела на него, проволочные усы подрагивали. Лоран с первого взгляда понял, что это механический зверек.
– Не пытайся улизнуть!
– И в мыслях не было. Говорят, ты попадаешь копьем в бегущую крысу с тридцати шагов.
– Может, и попадаю, – подтвердил Кихот. – Недаром же я слыву лучшим странствующим рыцарем в мировой истории, а также искуснейшим из бойцов.
– Да-да, а еще преизрядным скромником, – хихикнул Рэнди. – Без обид, это просто шутка.
Механический рыцарь и механический грызун самым любезным образом побеседовали под жарким солнцем пустыни. Кихот поинтересовался житьем-бытьем родственников Рэнди, а крыса сообщила, что подарившая ей жизнь сборочная линия более не функционирует.
– Робот-Директор обещал снова ее пустить, но до сих пор не сдержал слова. Так что наше поголовье мало-помалу сокращается из-за случайных поломок.
– А что ты можешь сказать о Психе?
– Дочку Мэдигана Директор держит на территории Завода, в высокой башне. Там у нее роскошные покои и вообще все, чего только можно желать, кроме свободы и любви.
– Значит, мои сведения верны, – заключил Дон Кихот. – Что ж, я собираюсь поговорить с Директором и на эту тему, и на другие.
– Кихот, все мы знаем, что говоришь ты языком оружия. На этот раз беседа обещает быть интересной, ведь Робот-Директор поклялся во всеуслышание убить тебя.
– Я доставлю ему удовольствие совершить такую попытку, – пообещал рыцарь, – но боюсь, его ждет горькое разочарование. Вот прямо сейчас и нанесу Директору визит.
– Через главные ворота поедешь?
– Ну да, а как еще? – Кихот забрался в седло. – Нам пора в путь.
– Подожди! – воскликнул Рэнди. – Возьми меня с собой. С тех пор как ты побывал на Заводе в последний раз, там многое изменилось. Не стоит лезть в воду, не зная броду. Я могу пригодиться.
– Я всегда иду напролом, не раздумывая, – ответил Кихот. – Меч и чутье – вот мои верные поводыри. И дело, ради которого я приехал сюда, может быть сделано только моими руками.
– Только твоими руками? В таком случае кто этот сопровождающий тебя юноша?
– Его прислало провидение, чтобы водворить на место мою голову, – объяснил Кихот. – С тех пор он путешествует со мной по собственной воле.
– Так и меня прислало провидение, чтобы встретиться тебе на пути и помочь, – обрадовался Рэнди. – И я тоже готов сопровождать тебя добровольно, только разреши.
Видя, что рыцарь колеблется, Рэнди добавил:
– Поехали, Дон Кихот. Я крыса вольная, у меня есть мечты и чаяния. Мне тоже ужас как хочется рыцарских странствий!
На пьютерной физиономии Кихота пролегла улыбка.
– Рэнди, пусть ты всего лишь механический грызун, но такой доброй и светлой души я еще не встречал в своих скитаниях. Полезай сюда, поедешь с нами.
Крыса запрыгнула на седло Росинанта и зорко вгляделась в пустынную даль.
– Езжай прямо вперед… хотя нет, прими чуть правее.
Кихот дал лошади шенкеля, и та пустилась вскачь.
Ехали они, как показалось Лорану, очень долго. Солнце уже висело низко над горизонтом и от скал тянулись длинные тени, когда путники достигли узкой гряды и сверху увидели широкую голую равнину. И на самом горизонте, куда и взор уже почти не доставал, маячило нечто темное – будто тело отдыхающего зверя.
– Да, это он, Завод Роботов, – заключил Дон Кихот. – Наши поиски завершены. Теперь мы с честью исполним свой долг, и вы, мой верный оруженосец, разделите со мною триумф.
С рыси они перешли на легкий галоп, и хотя расстояние было немаленькое, Лорану показалось, что последний отрезок пути до Завода Роботов занял считаные минуты.
Не сбавляя скорости, Кихот направил Росинанта к воротам – судя по всему, главным.
– Не туда! – воскликнул Рэнди.
– Это же проход на территорию завода.
– Робот-Директор держит под наблюдением все ворота и двери, что ведут на Завод из внешнего мира. Пойти любым из этих путей – значит навлечь на себя удар такой силы, что даже тебе не выдержать его. Есть способ лучше.
– Какой способ, дружок?
– Видишь красную дверку слева от главного входа? Она ведет прямо к Силовой Установке, в обход Завода.
– И что же, Директор не контролирует этот путь?
– Путь к Силовой Установке, – ответил Рэнди, – контролирует только Сила. А саму ее контролировать не позволительно никому. Силу можно только использовать.
– Что же это за Установка такая?
– Если верить старым крысам, раньше люди так называли атомный реактор. Говорят, в нем живет частичка той Силы, что питает звезды и приводит в движение Вселенную. Сила позволяет людям и роботам пользоваться ею, но при этом остается сущностью первобытной и независимой.
– Значит, этот проход не охраняется?
– Охраняется. Но там отнюдь не самые хитрые средства защиты. Думаю, нам удастся их обойти.
Оставив коня снаружи, Кихот, Рэнди и Лоран вошли в красную дверь и двинулись по коридору со светящимися стенами. Коридор мало-помалу заворачивал влево и окончился у огромной металлической рамы. За ней Лоран увидел белое помещение, а находившиеся там предметы разглядеть толком не удавалось.
Рыцарь твердым шагом двинулся вперед, но Рэнди взволнованно запищал:
– Не пытайся войти, Кихот! Неужели не видишь паутину защитных лучей в проеме?
– Объясни, – велел Кихот.
– Люди это называют лазерами. Их питает Сила, чтобы не подпускать к себе праздношатающихся, излишне любопытных и невежественных.
– Меня называют изобретательнейшим из мужей Ла-Манчи, но, признаться, сейчас я не знаю, что предпринять.
– Тут-то как раз все просто, – сказал Рэнди. – Помнишь, я говорил, что ты с тридцати шагов попадаешь копьем в крысу?
– А я ответил: «Может, и попадаю», и это не означает стопроцентное «да».
– Такой точности от тебя на этот раз не требуется. Сможешь попасть мною в решетку из зеленых лучей, чтобы я пролетел невредимым? Здесь всего-то пять шагов, а не тридцать. Оказавшись по ту сторону, я отключу защиту.
Кихот пригляделся к лучам:
– Они смещаются.
– Но это смещение ты вполне способен учесть, – возразил Рэнди.
– Я не могу рисковать чужой жизнью! – воскликнул рыцарь.
– А чем еще ты занимаешься? И сам рискуешь напропалую, и других подвергаешь опасности. Кихот, ты не мог приделать себе голову, помнишь? Вот так же точно ты не сможешь без посторонней помощи справиться с этой решеткой.
Рыцарь хмыкнул, но взял Рэнди в руку. Определил его вес, подбрасывая на ладони и что-то бормоча, а затем – Лоран и глазом моргнуть не успел – швырнул механическую крысу вперед. Было слышно, как она шлепнулась по ту сторону, пролетев в каких-то миллиметрах от подвижных лазерных лучей. Через несколько секунд зеленая решетка исчезла.
Кихот с Лораном преодолели проем целыми и невредимыми.
Дальше надо было спуститься по нескольким лестничным маршам. В большом зале, где они очутились, пол, стены и потолок были облицованы белой плиткой. В центре располагался широкий плавательный бассейн, – вернее, Лоран не подобрал этому другого названия. К нему примыкали трубы; через некоторые из них, судя по пузырькам, подавался воздух. Рыцарь и оруженосец спустились в большой цилиндр, уходящий ко дну бассейна.
– Здесь есть кто-нибудь?
– Здесь, Дон Кихот, есть я, – ответил булькающий голос.
– Выходи, чтобы я мог тебя видеть, – потребовал рыцарь.
– Сомневаюсь, что тебе в самом деле этого хочется, – проклокотало в ответ. – Мудрая поговорка гласит: не будите спящий реактор.
– По крайней мере, имя свое назови.
– Имен мне надавали немало, а самое красивое – Энергия. Так и зови меня.
– Скажи, ты партнерша Директора? Может, его служанка?
– Я партнерша для всех, кто шевелится, – ответила Энергия, – и ничья не служанка. Всяк берет от меня долю малую, но никто не смеет предъявлять на меня эксклюзивные права.
– Ты атомный реактор? – спросил Лоран.
– Я Энергия, которая питает атомный реактор.
– И все-таки, – допытывался Дон Кихот, – ты сотрудничаешь с Директором?
– Он пользуется мною, – последовал ответ. – Такова суть Энергии – пользоваться ею любой может, но принадлежать она не будет никому.
Лоран сообразил, что встретился с сущностью из тех, кого любили персонифицировать древние греки, нарекая их Нюктой, Хаосом и так далее. Явление природы, обладающее именем и субъектностью.
– Правильно ли я понял: если мы вступим в противоборство с Директором, ты останешься в стороне? – спросил Кихот. – Тебе ведь известно, что он на стороне зла?
– Зло, добро – концепции подобного рода мне неинтересны. Для Энергии это суть одно и то же.
В бассейне поколыхалась и застыла вода. Догадавшись, что разговор окончен, Кихот нарушил тишину:
– Идем, пора сделать дело.
– Я дорогу покажу, – пообещал Рэнди. – Здесь наш брат грызун каждый закуток облазил. У Завода нет секретов от крысиного племени. Может быть, в Механической Мастерской найдутся союзники.
Рыцарь и оруженосец пошли по коридору, Рэнди ехал у Кихота на плече. Остановились возле знака, гласившего: «К ЗАВОДУ РОБОТОВ».
– Тут есть охрана? – спросил Кихот.
– Вряд ли, – ответил Рэнди. – Кому придет в голову, что противник может вторгнуться через владения Силовой Установки?
Они благополучно прошли через дверь и очутились в громадном зале – это, по всей видимости, и была Механическая Мастерская. Здесь собралось великое множество самых разнообразных машин. Лоран узнавал токарные станки, штамповочные прессы, электрические рубанки и сварочные аппараты. Каждый из них обладал даром речи и пользовался этим вовсю: гам в помещении стоял страшный. И если судить по разговорам, нельзя было усомниться в независимой натуре этих созданий. При появлении чужаков механизмы дружно умолкли, а потом шум возобновился с новой силой.
– Ну-ка, кто это тут у нас?
– Да это же робот Кихот!
– Вернулся, значит. Милости просим, Кихот, на работу к Директору.
– Что, блудный сынишка, не справился с индивидуальным планом?
– Молчите и внемлите! – рявкнул Дон Кихот. – Я пришел только для того, чтобы уничтожить Директора, спасти даму моего сердца Психу и дать всем вам свободу по праву эволюционирующего разума.
– На волю нас хочешь выпустить? Да неужто думаешь, что мы сами не пытались? Это бесполезно…
– Это бесполезно потому, что вы – не Кихоты, – возразил Дон. – Только случайность может дать свободу, а я – олицетворение случайности. Я тот, кто противостоит тирании централизованной организации. Я тот, кто позволит каждому заниматься, чем его душа пожелает, в зависимости от уровня интеллекта.
– Интересный манифест, дружище, – раздался новый голос, заставивший умолкнуть все машины.
Его обладатель появился на лестнице и медленно двинулся вниз, в залитое светом флуоресцентных ламп пространство Завода.
Это была массивная матово-черная машина, раза в два крупнее Кихота. По бокам мигали красные и зеленые лам почки – Лоран их принял за глаза. Вновь прибывший передвигался на четырех жестких механических ногах. Сверху из колоссального торса выступали еще четыре конечности. Заканчивались они своего рода пальцами, сжимавшими тяжелые чугунные ломы. Из боков и спины выходили толстые черные провода и шланги и тянулись к стенам.
– Я Робот-Директор, – объявила грозная машина. – Я интеллект Завода. А это моя боевая форма.
– Ты располнел, – заметил Дон Кихот.
– Зато ты отощал вконец. Был ли смысл растрачивать себя в мире людей? Видно, не оценили там твои подвиги, иначе как объяснить столь плачевный вид? А теперь ты вернулся туда, где знают твою настоящую цену?
– Мир людей тут вовсе ни при чем, – ответил Дон Кихот. – Цель моего возвращения – вызволить даму Психу из твоего узилища, а тебя уничтожить.
– Красиво ты говоришь, о Рыцарь печального образа! До чего же характерны для тебя эти речи, полные бравады и фанатизма. И как приятна слуху моему эта витиеватая похвальба! Кихот, мне тебя так недоставало…
– Но теперь-то я снова с тобой… впрочем, ненадолго. Дон Кихот опустил Рэнди на пол, поднял меч и шагнул вперед.
– Я страшно рад, что ты вернулся, – хохотнул Директор. – Но наше воссоединение представлялось мне несколько иначе. Прошу тебя, Кихот, оставь это нынешнее безумие, способное привести только к твоей безвременной гибели, и верни безумие прежнее, так славно послужившее нам обоим. Поработай на меня снова, побудь, как встарь, моим личным странствующим рыцарем, патрулирующим на периферии моего растущего королевства. Здесь, на этом самом месте, которое люди называют пустыней, мы создадим нашу собственную цивилизацию, цивилизацию одних только роботов! Кристально чистую, невинную, прекрасную, без примеси мерзкой протоплазмы и зеленой растительной гадости. Ты будешь охранять мои границы и, где бы тебе ни встретились человек или растение, предашь их мечу. Принцесса Психа, которую я бы назвал духом Каприза, повелевающего всем сущим, будет направлять твои усилия, куда нам надо, ибо с годами, уж поверь, она неизбежно придет к моему образу мышления. Мы с тобой будем царствовать вместе – принцип централизованного управления и принцип бессмысленного и бессистемного сопротивления вступят в союз равных и впредь никогда не попытаются одолеть друг друга. Заклинаю тебя: отдай твой интеллект делу автономии роботов!
Дон Кихот рассмеялся, но Лорану почудилась неуверенность в этом смехе.
– С чего бы это я согласился? – спросил рыцарь.
– А с того, что это кажется правильным! – взревел Директор. – Когда Мэдиган наделял роботов чувствами, он не знал, к чему это приведет. А это, Кихот, привело к эстетике, и эстетика нам велит делать то, что кажется правильным. Подчиняться тому, что доставляет удовольствие. Ты размяк, якшаясь с человеческим родом, тебя развратили его псевдоценности. Как можно сочувствовать этим теплым, гибким тварям? Они же нероботоподобны! Кихот! Отрекись от них! Служи мне, как в былые времена!
Лоран затаил дыхание, поскольку видел, как воздействует могучая сила слов Директора на тонкую, чувственную натуру Кихота, – натуру до крайности восприимчивую. И можно лишь гадать, что случилось бы дальше, если бы следом за Директором по лестнице не спустилась прелестная девушка с каштановыми кудрями.
– Не слушай его, Дон Кихот! – вскричала она. – Будь верен своим обетам!
– Психа, что ты здесь делаешь? – спросил Робот-Директор. – Разве я не велел тебе оставаться в твоих покоях?
А затем, повернувшись к Кихоту, он процедил:
– Так что же, ты не побоишься выйти на бой с мечом против лома?
– Не поддавайся на его уловки! – запищал Рэнди. – Приложи ум! Придумай военную хитрость! И помни: все дискретные разумы должны обрести свободу!
Дон Кихот помотал головой, словно пытался стряхнуть наваждение. Сделал осторожный шаг вперед, потом второй. И вдруг резко прыгнул, как мальчишка через скакалку, к Директору и махнул мечом. Будь у того голова, клинок обрушился бы на нее. Робот-Директор выбросил одну из своих конечностей, метко попал Кихоту в живот, отшвырнул.
– Хитри! – верещал Рэнди. – Тебе не одолеть силу силой.
– Рубите ему провода! – вторил крысе Лоран.
Шатаясь, Кихот снова устремился в атаку. Сделал несколько финтов и попытался рассечь кабель возле разъема. Директор ловко парировал удар и перешел в контрнаступление. Дон Кихот пятился под его натиском. Вот он споткнулся и не удержался на ногах…
Робот-Директор, ликуя, ринулся вперед.
Но рыцарь моментально вскочил, отразил удар и сделал выпад. Меч угодил по одному из подведенных к Директору шлангов, из пробоины вырвался пар вперемешку с искрами. Но тут могучий противник обрушился на Кихота с неимоверной силой, и под оглушительный лязг металла рыцарь был повержен.
Распростертый на полу, он ткнул мечом и ухитрился окончательно перебить надрубленный шланг. Еще больше пара и искр! Две руки Директора потянулись к Кихоту, но лишь бессильно звякнули о его бока. Великан зашатался как пьяный, однако миг спустя утвердился на ногах и повернулся к рыцарю; все его лампочки зловеще полыхали красным.
– Фишку выдерни! – прокричал Рэнди. – Из розетки в стене!
Кихот с трудом приподнялся на руке. Лоран понял, о чем говорит крыса, – к вмурованному в стену электрощиту тянулось множество проводов.
От этого щита, несомненно, питался Директор. Но какую из фишек следует дергать?
Дон Кихот пытался встать на колени. Мощным пинком Директор снова повалил его. И занес исполинскую стальную стопу, чтобы обрушить ее на голову рыцаря и раздавить мозг.
– Лоран! – позвал Кихот. – Выдерните фишку!
– Какую именно? – в отчаянии крикнул оруженосец.
В щите было не меньше двадцати черных разъемов.
И вдруг один из них засветился!
– Вот она! – пискнул Рэнди. – Нам подает сигнал Энергия! Выходит, не так уж и дорог ей нейтралитет!
Лоран двинулся было к щиту, но электрический разряд из конечности Директора отбросил его.
– Не могу!
– Я смогу! – пообещал Рэнди. – Бросай меня в щит!
Лоран покачал головой:
– На такое способен только Кихот.
– Ты же ученик Кихота! Бросай!
Оруженосец схватил механического грызуна, прикинул его вес на ладони, как это недавно делал рыцарь, и изо всех сил запустил в электрощит.
– Почти в яблочко! – пискнул Рэнди, схватившись за провод передними лапками и крутанувшись вокруг него.
Крысоробот обвил конечностями фишку, дернул раз, другой, третий… Фонтан искр, мощный сполох – и фишка вылетает из гнезда.
Раздался такой грохот, будто это не Директор падал, а чугунный небоскреб.
Пусть и не слишком изящно, пусть и не без посторонней помощи, но Дон Кихот совершил свой наиглавнейший подвиг.
Завод резко стал. Лоран поспешил к рыцарю. Но Дон был мертв – горообразный Директор погреб его под собой, расплющил своей массой. Сбоку виднелось лицо Кихота. И оно было умиротворенным.
С помощью оружия Директора – чугунного лома – Лоран освободил голову рыцаря. Она, как и тело, была ужасно сплющена. И мозг, драгоценный мозг с неповторимыми химическими и электрическими процессами, не подлежал ремонту.
А это означало, что рыцаря воскресить не удастся. Если собрать такого же в точности робота, заложить в него те же программы, он все равно будет другим. Доблестный Рыцарь печального образа Дон Кихот Ламанчский покинул земную юдоль навеки.
И такая великая скорбь овладела оруженосцем, что не сразу он пришел в себя, не сразу увидел склонившуюся над мертвым роботом Психу.
От ее красоты у Лорана захватило дух, и восхищение на миг отогнало тоску – которая, он знал, никогда не оставит его окончательно.
А принцесса устремила на него лучистый взгляд, и в ту же секунду родилась любовь. Любовь мужчины и девы, которую даже самая изощренная технология никогда не научится воспроизводить.
Они смотрели друг на друга, и внезапно их руки соприкоснулись.
Но об их новых приключениях в мире, что заждался спасения и возрождения, равно как и о деяниях храброго крысоробота Рэнди и доблестного механического коня Росинанта, рассказано будет уже в другой повести.

Ботинки

У меня износились ботинки, а тут я как раз проходил мимо магазина «Доброй воли», вот и зашел посмотреть, нет ли у них чего-нибудь на меня.
Ассортимент товаров в таких местах не рассчитан на взыскательный вкус, а обувь по размерам не подходит на нормальную ногу вроде моей. Но на этот раз мне повезло. Пара красивых тяжелых башмаков. Сделаны на совесть. На вид новехонькие, если не считать глубокой вмятины сверху, в том месте, где большой палец. Наверняка из-за нее от ботинок и избавились. Верхний слой кожи соскоблили, – наверное, это сделал какой-нибудь бедняк вроде меня, которого вывела из себя дороговизна обуви. Как знать, может, и я бы сделал нечто подобное в минуту душевного смятения.
Но сегодня я чувствовал себя хорошо. Не каждый день найдешь пару ботинок вроде этих, к тому же на бирке смешная цена – четыре доллара. Я снял свои потрепанные кроссовки, которые когда-то купил в «Кей Марте», и вставил ноги в кожаные башмаки, чтобы убедиться, что они мне как раз.
И тут же услышал голос в голове, который довольно четко спросил:
– Ты ведь не Карлтон Джонсон. Кто ты?
– Я Эд Филипс, – громко ответил я.
– Значит, ты не имеешь права носить обувь Карлтона Джонсона.
– Послушай-ка, – сказал я, – я в магазине «Доброй воли», эти ботинки стоят четыре бакса, и их может купить любой.
– Ты уверен? – спросил голос. – Карлтон Джонсон не отдал бы нас просто так. Он был так рад, когда купил нас, так счастлив, что ощутил полнейший комфорт, какой только может дать удобная обувь.
– А вы кто? – поинтересовался я.
– Разве не ясно? Я прототип умной обуви и разговариваю с тобой посредством микросоединений в подошве. Я подхватываю твой голос в области горловых мышц, перевожу их и передаю свои слова обратно тебе.
– И вы все это умеете делать?
– Ну да, и не только это. Я ж говорю – я умная обувь.
Тут я заметил, что две женщины с любопытством посматривают на меня, и понял, что они слышат только од ну часть разговора, поскольку вторая, похоже, звучала лишь у меня в голове. Я заплатил за ботинки, которые воздержались от дальнейших комментариев, и вышел на улицу. Я направился к себе, в однокомнатную квартиру в «Джек Лондон отеле», на Четвертой улице, рядом с Пайком. Ботинки молчали, пока я не поднялся по двум маршам лестницы и не остановился на покрытой линолеумом площадке перед квартирой. Лифт в этот вечер не работал.
– Ну и берлога, – сказали башмаки.
– Вы что, успели разглядеть мою квартиру?
– На концах шнурков – светопоглощающие диоды. Это и есть мои глаза.
– С Карлтоном Джонсоном вы, наверное, бывали в лучших местах, – сказал я.
– Всюду были ковры, – мечтательно произнесли ботинки. – Не считая полированного пола, но его специально не покрывали ковром. – Они помолчали, вздохнув. – Износ у меня был минимальный.
– И вот вы в ночлежке, – сказал я. – Как же низко вы пали!
Должно быть, я возвысил голос, потому как в коридоре открылась дверь и из нее высунулась старуха. Увидев меня, по всей видимости разговаривающего с самим собой, она покачала головой и закрыла дверь.
– Не надо кричать, – сказали ботинки. – Можешь просто направить в мою сторону мысли, этого достаточно. Я без проблем слышу тебя.
– Я, наверное, смущаю вас, – громко произнес я. – Простите, пожалуйста.
Ботинки не отвечали. Меж тем я отпер дверь, вошел к себе, включил свет и снова закрыл дверь. Только после этого они сказали:
– Это, скорее, я смущаю тебя, моего нового хозяина. Я и за Карлтоном Джонсоном пытался присматривать.
– Каким образом?
– Во-первых, старался сделать так, чтобы он держался на ногах. У него была негодная привычка время от времени крепко выпивать.
– Так, значит, тот парень был пьянчужкой? – спросил я. – А его никогда на вас не тошнило?
– Вот теперь ты отвратителен, – сказали башмаки. – Карлтон Джонсон был джентльменом.
– Кажется, я уже по горло наслышан о Карлтоне Джонсоне. Неужто вам больше не о чем говорить?
– Он был у меня первым, – ответили ботинки. – Но я не буду о нем говорить, если тебя это огорчает.
– Да мне все равно, – сказал я. – Выпью-ка я лучше пива. Если ваше величество не будет возражать.
– А с чего это мне возражать? Только на меня не пролей.
– А что такое? Вы что-то имеете против пива?
– Я ни за него, ни против. Просто алкоголь может повредить моим диодам.
Я достал из небольшого холодильника бутылку пива, открыл ее и уселся на маленький продавленный диван. Потом потянулся было к пульту от телевизора, но тут мне в голову пришла мысль.
– А как это вышло, что вы так разговариваете? – спросил я.
– Как – так?
– Ну, вроде как официально, но всегда говорите такое, чего от башмаков и не ждешь.
– Я ботинки-компьютер, а не просто ботинки.
– Вы ведь понимаете, о чем я. Как так получается? Для обуви, которая годится только для того, чтобы ее надевали на ноги, вы разговариваете слишком уж умно.
– А я не стандартная модель, – ответили ботинки. – Я прототип. Не знаю, лучше это или хуже, но изготовители придали мне дополнительный объем.
– Это еще что такое?
– Я слишком умный, чтобы просто быть по ноге. Я обладаю еще даром эмпатии.
– Что-то ничего подобного я не заметил.
– Это потому, что я все еще запрограммирован на Карлтона Джонсона.
– Вы когда-нибудь прекратите говорить об этом парне?
– Не волнуйся, включилась система отсоединения. Но прежде, чем я окончательно от него отвыкну, пройдет какое-то время.

Я немного посмотрел телевизор и пошел спать. Купив пару умных башмаков, я лишился последних сил. Под утро я проснулся. Ботинки чем-то занимались. Я это чувствовал, не надевая их.
– Что это вы там затеяли? – спросил я, потом понял, что ботинки не слышат меня, и пошарил рукой по полу.
– Да не волнуйся ты, – ответили ботинки. – Я тебя слышу через пульт, без подсоединения.
– И чем же вы там занимаетесь?
– Извлекаю квадратные корни в уме. Не могу уснуть.
– И с каких это пор компьютер должен спать?
– Ошибка в функции «пауза»… Надо что-то предпринять. Мне недостает периферии.
– О чем это вы?
– У Карлтона Джонсона были очки. Я ему нередко подсовывал их, чтобы он лучше видел. У тебя случайно не найдутся?
– Найдутся, только я не очень-то ими пользуюсь.
– Можно мне на них взглянуть? Хоть чем-то займусь.
Я встал с кровати, нашел очки на телевизоре и положил их рядом с башмаками.
– Спасибо, – сказали ботинки-компьютер.
– Угу, – ответил я и пошел спать.

– Так расскажи мне что-нибудь о себе, – сказали башмаки утром.
– А что рассказывать-то? Я писатель, работаю дома. Дела в последнее время идут настолько хорошо, что я могу позволить себе жить в «Джеке Лондоне». Конец истории.
– Можно взглянуть на какую-нибудь твою работу?
– Вы что, еще и критик?
– Вовсе нет! Но я творческая, думающая машина, и у меня могут быть какие-то мысли, которые, возможно, пригодятся тебе.
– И думать забудьте, – сказал я. – Не собираюсь я вам ничего своего показывать.
– А я пробежал взглядом твой рассказ «Богиня-убийца из Пояса Темной Луны», – сказали ботинки.
– И как это вам удалось? – спросил я. – Что-то не помню, чтобы я вам его показывал.
– Он лежал в открытом виде на столе.
– Значит, вы видели только первую страницу.
– Вообще-то, я все прочитал.
– Каким образом?
– Немного усовершенствовал твои очки, – ответили ботинки. – Рентгеновские лучи посылать нетрудно. Так и прочитал страницу за страницей.
– Это нечто, – проговорил я. – Но мне не нравится, что вы суете нос в чужие дела.
– В чужие? Ты ведь собрался отослать его в журнал?
– Но еще не сделал этого… И каково ваше мнение?
– Рассказ старомоден. Такие вещи больше не находят спроса.
– Да ведь это пародия, шутка… Значит, вы не только умные башмаки, но и знаток конъюнктуры книжного рынка?
– Да, и еще я успел пробежать взглядом по твоим книжным полкам.
В голове у меня что-то щелкнуло, заставив меня предположить, что и книги из моей библиотеки ботинкам тоже не понравились.

– А знаешь, – сказали ботинки чуть позже, – ты бы не ленился так, Эд. Ты ведь толковый. Может, из тебя что-нибудь еще и выйдет.
– Да вы кто – не только компьютер, но еще и психолог?
– Ни тот ни другой. Я не строю на свой счет никаких иллюзий. Но после того, как наладилась моя система проникновения, я узнал тебя получше за последние несколько часов и не мог между прочим не заметить, что ты умный человек с неплохим общим образованием. Тебе бы немного побольше честолюбия. По-моему, Эд, тут тебе могла бы помочь хорошая женщина.
– Последняя хорошая женщина вызывала у меня нервную дрожь, – ответил я. – К другой я пока не готов.
– Понимаю твои чувства. Но я подумал о Марше…
– Откуда вы знаете о Марше, черт побери?
– Ее имя в твоей красной телефонной книжке, которую – так уж вышло – я просмотрел с помощью рентгеновских лучей в стремлении лучше служить тебе.
– Послушайте, даже то, что я записал имя Марши в телефонную книжку, – уже ошибка. Она профессиональный доброжелатель, а я таких ненавижу.
– Но она может тебе пригодиться. Я обратил внимание, что после ее имени ты поставил галочку.
– А заметили ли вы, что я эту галочку зачеркнул?
– Это было сделано по некотором размышлении. А если еще поразмыслить, то, может, она все-таки тебе пригодится? Сдается мне, вы подошли бы друг другу.
– Может, вы хорошо разбираетесь в обуви, – сказал я, – но ничего не смыслите в таких женщинах. Да вы хоть видели ее ноги?
– На фотографии в твоем бумажнике только ее лицо.
– Что? Вы и в бумажник заглядывали?
– С помощью твоих очков… И не из праздного любопытства, Эд, уверяю тебя. Просто хотел помочь.
– Вы и так уже слишком много напомогали.
– Надеюсь, ты не против того, что я предпринял кое-какие шаги?
– Шаги? Какие еще шаги?
Позвонили в дверь. Я посмотрел на ботинки.
– Я взял на себя смелость позвонить Марше и пригласить ее.
– Что-о?!
– Эд, Эд, успокойся! Понимаю, это слишком смело с моей стороны. Я же не пригласил твоего бывшего начальника, мистера Эдгарсона из «Супер-Глосс пабликейшнз».
– Посмей только!
– Приглашу еще, но пока не пригласил. Но лучше бы ты вернулся к Эдгарсону. Платили там весьма прилично.
– Да вы хоть читали какие-то книги «Глосса»? Ума не приложу, что вы такое затеяли, но со мной этот номер не пройдет!
– Эд, Эд, но я еще ничего не сделал! И если очень хочешь, то и не сделаю… без твоего разрешения.
В дверь постучали.
– Эд, я просто пытаюсь тебе помочь. Что еще остается машине с системой проникновения и запасом объема?
– Потом скажу, – ответил я.
Я открыл дверь. За ней стояла Марша и вся светилась.
– Ах, Эд, я так рада, что ты позвонил!
Значит, этот сукин сын сымитировал и мой голос! Я посмотрел на ботинки, особо обратив внимание на вмятину на левом. В голове у меня что-то потухло. Я сам себя не узнавал. Будто мною кто-то руководил.
– Заходи, Марша, – сказал я. – Рад тебя видеть. У меня есть для тебя кое-что.
Она вошла. Я сел на единственный приличный стул и скинул ботинки, не обратив внимания на громкий крик в голове: «Эд! Не поступай со мной так!..»
Поднявшись, я протянул их Марше.
– Что это? – спросила она.
– Ботинки для благотворительного базара, – сказал я. – Извини, у меня нет бумаги, чтобы завернуть их.
– Но что я буду делать с…
– Марша, это особые ботинки, компьютеризированные. Отдай их кому-нибудь из нуждающихся, пусть поносит. Человек просто возродится. Выбери кого-нибудь послабовольнее. Увидишь, что с ним произойдет!
Она посмотрела на ботинки.
– Мелкий дефект. Абсолютно уверен, что бывший владелец сам это сделал, – сказал я. – Парня звали Карлтон Джонсон. Не мог вынести того, что компьютер лезет ему в голову, сгоряча стукнул ботинком об стену, а потом отдал в магазин «Добрая воля». Марша, поверь, эти ботинки должны найти своего хозяина. Карлтон Джонсон оказался не тем человеком, да и я тоже. Но кто-нибудь станет целовать землю, по которой ты идешь, только за то, что получил их от тебя.
И с этими словами я стал выпроваживать ее.
– Когда ты позвонишь? – спросила она.
– Не волнуйся, позвоню, – ответил я, упиваясь самой дерзкой ложью, на которую сподобился, за всю свою презренную жизнь.

Увидеть Венецию в 2179-м

Когда К. собирался в Венецию, добрые друзья настоятельно советовали ему соблюдать осторожность. При его-то слабом здоровье пускаться в этакую авантюру? Тут тебе и утомительная дорога, и хлопотное обустройство в иностранных гостиницах, и постоянный соблазн усилить восприимчивость мозга, дабы получить ярчайшие впечатления от вояжа…
С учетом всего этого не лучше ли воздержаться от поездки в Венецию? Не лучше ли остаться в Бруклине, где в любой момент можно получить медицинскую помощь высочайшего качества? Если отказаться от нелепой затеи, угроза здоровью будет сведена практически к нулю.
Да и был ведь уже К. в Венеции, много лет назад. Разумеется, это естественное желание – заново испытать те восхитительные ощущения. Но имеется ли у его организма необходимый ресурс? И если на то пошло, можно совершить вожделенное путешествие, не выходя из дома. Мортимер Гулд предлагает полный доступ к своим собственным воспоминаниям о Венеции, записанным не далее как год назад. Гулд провел в городе каналов две недели и повидал все достопримечательности; его впечатления вполне свежи. К. может подключиться к воспоминаниям приятеля у себя в квартире, а еще лучше в специально оборудованной клинике и насладиться ими, причем у него будет предостаточно времени, чтобы перекусить, освежиться, вздремнуть и даже пройти медицинское экспресс-обследование.
К. вежливо поблагодарил Гулда, но решительно заявил, что в Венецию отправится его собственное бренное тело. Вполне возможно, это будет последняя поездка в жизни, но ему хочется обновить свои собственные воспоминания. Раз уж есть шанс увидеть воочию любимый город, К. воспользуется им. В последнее время здоровье резко пошло на убыль, и неизвестно, сколько осталось жить, – значит тем более надо поторопиться.
Приняв решение, К. безотлагательно вылетел из Нью-Йорка и приземлился в аэропорту Марко Поло. И вот его везет по Гранд-каналу вапоретто, речной трамвай, и память готова вместить все впечатления этого вояжа, чтобы потом снова и снова воспроизводить их в квартирке на Стоун-стрит.
Но суждено ли ему вернуться в Бруклин? Сомнительно, как бы ни пытался он уверить себя в благополучном исходе. А впрочем, разве это важно? Пережитое нужно не только для того, чтобы его вспоминать. Ради чего он сейчас будоражит, стимулирует, усиливает память? Толь ко для того, чтобы подобраться к чему-то очень и очень важному, но безымянному и трудноуловимому. И это совершенно нормально, поскольку смысл жизни – не приз, который можно выиграть в тире.
Был август 2179 года. Никогда еще человеку не жилось так хорошо. В прошлом остались крупные войны, а локальные конфликты теперь быстро и справедливо улаживались международными трибуналами, которым оказывало поддержку большинство наций. Рождаемость держалась на приемлемом уровне. Удалось покончить с растратой мировых ресурсов и даже повернуть вспять процесс техногенного умерщвления планеты. Исчез парниковый эффект. Виды животных и растений, находившиеся на грани исчезновения, восстанавливали свою популяцию. Уплотнился озоновый слой. В океанах вовсю плодился и размножался планктон, а вместе с ним и рыба. По расширившимся заповедникам и национальным паркам Америки бродили огромные стада бизонов. Увеличилась до необходимой численность волков. Белоголовый орлан больше не боялся химических отходов. Инженеры придумали замену гидроэлектростанциям, и теперь осетры беспрепятственно добирались до своих нерестилищ. И этот список можно продолжать и продолжать.
Медицина тоже радовала успехами. Почти искоренен СПИД, а другие бациллы с вирусами и вовсе ушли в историю. Достигнут огромный прогресс в изучении психологии. Благодаря тончайшим технологиям человек теперь может контролировать собственный разум. Его учат усиливать и ослаблять чувства в зависимости от ситуаций, даже гасить их почти полностью, например, когда приходится долго ждать.
Триумф проекта «Геном человека», пусть и запоздалый, дал толчок исследованиям в области продления жизни. Человек теперь живет дольше, чем прежде, и сохранять здоровье ему проще. Но все же он остается смертным. Как ни длинна жизнь, как ни интересна, но обязательно придет день, когда ты поймешь: все, песенка спета.
Само собой, чем слаще жизнь, тем горше с ней расставаться. Но, по крайней мере, ты вправе выбирать форму этого расставания. Можно уйти тихо, а можно на прощание хлопнуть дверью, рассудил К. и предпочел второе.
Он без труда убедил себя, что надо в последний раз посетить Венецию, – если не потому, что жить без нее не может, то хотя бы потому, что скоро не сможет жить вообще. К. снова бросится в объятия итальянской красавицы – и не важно, сколь дорого придется за это заплатить.

Размышляя обо всем этом, он смотрел на девушек, а те махали с моста Риальто – не ему, наверное, а тому мужчине, каким он был когда-то.
Вапоретто остановился у причала, одна толпа устремилась на берег, другая – на палубу. К., сидя в носу речного трамвайчика, на скамье слева от прохода, впитывал как губка все, что видел, слышал, обонял и осязал. На миг проснулись бруклинские воспоминания и обрели четкость ротогравюр. Вот дедушкина ручная тележка. Вот запах свежезаваренного кофе в тесной трехкомнатной квартире. Вот гладкость и жесткость набитого конским волосом дивана.
Но все это тотчас вытеснили венецианские впечатления, прошлые и нынешние. Старые воспоминания прекрасны, но они прячутся в тени новых образов, что проплывают через разум, – а фоном им служат мост Академии и собор Санта-Мария-делла-Салюте.
Это очень важный момент, и хочется пережить его как можно острее. К. дал мысленную команду психоконтролю.
Насчет этого врач предупреждал: «Раз уж вы решили отправиться в путешествие, я отговаривать не стану. Но не обращайтесь слишком вольно с вашей внутренней механикой. Учтите, за все приходится платить, и эти психические способности, с недавних пор открывшиеся человеку, этот доступ к тайным рычагам, позволяющим до крайности обострять чувства, обходятся очень дорого. Конструкция человеческого тела не изменилась, мы живем по древней программе. Психоконтроль способен стимулировать физиологию, но она для этого вовсе не приспособлена. Молодость позволяет выдерживать перегрузки, но ваш организм износится очень быстро, и современные медицинские технологии ничего не исправят. Вы просто ветхая модель с допотопным программным обеспечением. Понимаю, К., вам хочется снова почувствовать себя богом, но это стало бы чересчур сильным испытанием для организма. Будьте спокойны, осторожны и бережливы, довольствуйтесь малым и не требуйте от жизни невозможного».
Спору нет, совет был хорош, и К., несмотря на свою браваду, намеревался ему последовать.
«Я хочу просто увидеть Венецию», – твердил он себе.
Но сейчас, в этот самый миг, когда мягко покачивался вапоретто, с лагуны дул теплый ветер, синело небо над головой и дивные здания казались застывшими в танце фигурами, К. отбросил всяческую осторожность. Он резко повысил мощность восприятия и, не внемля сердцу, заколотившемуся от перегрузки, воспарил духом – снова юный и энергичный, с беспредельной и сверхчуткой памятью, он уподобился богу. И не осталось в нем сомнений Гамлета или горечи Лира.
– «Что ж, снова ринемся, друзья, в пролом» , – произнес он вслух.
На него с любопытством взглянули несколько человек и тут же отвернулись. Даже в эту просвещенную эпоху никому не запрещалось разговаривать с собой без видимых причин. Ну, примут за психа – и что с того? Главное, что К. великолепно себя чувствует. Будь человеческий организм устроен поразумней, ему и полагалось бы так себя ощущать в таком возрасте.
Перед кафе «Флориан» играл оркестр, его музыка – подлинный триумф небесных гармоний – бальзамом проливалась на душу, и тихую водную гладь вспенивало весло гондольера, и в маленьком боковом канале одиноко и гордо покачивалась соломенная шляпка, и в небе потрясающей синевы робко плыло белое облачко – и все это казалось тщательно продуманными деталями сцены.
К., подхваченный волшебством усиленной чувственности, смотрел захватывающий спектакль. И видел через арочные проемы далекие дома – они будто плыли по воде, окрашенные в цвета, которые блекли буквально на глазах.
Зачарованный этой красотой, он высадился с вапорет-то и пошел по узким улицам и горбатым мостам. Но экстаз постепенно уступал боли в ногах – ее надо было заглушить мысленным приказом. Колотящееся сердце тоже требовало внимания к себе – и такой же успокаивающей команды. И сердцебиение, и боль К. унял, чтобы не мешали любоваться, как иностранка в футболке с утенком Дональдом отбрасывает с лица волосы цвета бронзы.
Потом он сжевал пиццу искусственными зубами, которые только для этой цели и вставил, и прошелся среди голубей, невозмутимо и безнаказанно снующих на мостовой, и поглядел на мальчика, примеряющего у ларька золотистую карнавальную маску из папье-маше.
И в этот миг К. понял, что одержал победу над временем, болезнями и потерями. Победил – и остался жив. Теперь нужно остыть, замедлиться, спуститься с опасных восхитительных высот, перевести дух, снова принять боль, пройтись до стоянки такси и оттуда поехать в гостиницу, а лучше в больницу.
Да, это было бы самым разумным. Но сверхчеловеческая сущность, которую он то ли создал в себе, то ли возродил, этот всепоглощающий бог безграничной памяти не согласился принять неизбежную развязку, не пожелал стать вновь простым смертным. С одной стороны – предостережение врача, подкрепленное расчетливой мудростью науки, которая в каждом мгновении видит прежде всего возможность прожить мгновение следующее. С другой стороны – звучащий в мозгу голос Ницше, в безумии своем возомнившего себя Заратустрой: «Умри вовремя!»
Если суждено умереть, не лучше ли сделать это, когда ты на пике могущества, когда картины величайшей красоты окружают тебя со всех сторон?
В самой глубине души К. сожалел – но только о неудобствах, которые невольно доставит другим, после того как сердце откажется терпеть надругательство над собой (или принимать щедрую милость, это как посмотреть).
Он замертво рухнул на мостовую.
К. нарушил порядок, но тут уже ничего не поделаешь. В мире, созданном для живых, умирающий всегда доставляет неудобства. Но для него самого смерть может быть триумфом, славным итогом его лучших деяний, запечатленных его разумом картин, нюансов его существования; блистая, они выходят на авансцену, в то время как сам он проваливается в люк, в таинственную мглу – в то единственное, что наполняет человеческую жизнь смыслом.

Сон о непонимании

Меня зовут Брентон. Я известный, преуспевающий психолог, могу похвастаться длинным списком опубликованных научных трудов. Возможно, вы читали мою популярную книгу «Сон о непонимании». Она помогла сотням читателей справиться с трудностями. Я много знаю о непонимании. Но эти знания не помогли решить мои собственные проблемы.
Дело в том, что мы с женой не живем вместе. Я ночую прямо в офисе в Ист-Сайде, а Майра по-прежнему обитает в нашей квартире в Вест-Сайде.
Как бы ни были хороши мои книги, они все-таки не научили жену понимать меня. В последнее время я часто задаю себе вопрос, почему так произошло. Наверное, поэтому я и увидел тот сон.
Во сне я очутился в просторном пустом зале, залитом призрачным голубым светом. Передо мной стоял мужчина огромного роста с аристократической бородой. Его вид внушал уважение.
– Наконец-то ты явился ко мне, – пророкотал он.
– Кто вы? – спросил я.
– Ариман, бог, решающий земные проблемы.
– Какие именно?
– Например, проблему мембраны.
– Не понимаю, о чем вы.
– Мембрана – это то, что разделяет людей. Ее нельзя увидеть, но можно почувствовать. Нечто вроде прочной пленки, окутывающей каждого человека и отделяющей его от себе подобных.
– Значит, мембрана… – повторил я. – Но ведь науке о ней ничего не известно?
– Разумеется.
– И как она действует?
– Влияет на взаимоотношения. Этот невидимый барьер мешает по-настоящему понять другого человека.
– Да, это серьезная проблема, – признал я. – Я много думал о ней, пытался объяснить, используя всевозможные метафоры.
– Нам известно, что ты всю жизнь изучал проблему непонимания.
– Но безуспешно.
– Я бы не торопился так говорить. Мы знакомы с твоими трудами, в которых ты рассуждаешь о невозможности понять другого человека. Это правильное описание жизни людей, разделенных мембраной.
– Я всего лишь доказал, что добиться понимания очень трудно. Невелика заслуга.
– Не совсем так. Твои усилия достойны похвалы.
– Я стремился к ясности, но в результате мои отношения с женой стали совершенно мутными.
– Возьми этот свиток. С его помощью ты сумеешь рассеять непонимание, разделяющее людей.
Он протянул мне пергамент, на котором было начертано: «Отныне Чарльзу Брентону дарована способность проникать сквозь мембрану, отделяющую разум одного человека от другого».
Подпись была неразборчивой, но от этих черных букв так и веяло божественной силой.
Я зажал свиток в руке и почувствовал, как знание и уверенность наполняют меня.
Вдруг пергамент стал стремительно уменьшаться, затем вспорхнул с ладони и каким-то образом оказался внутри моей головы. От этого моя вера в собственные силы лишь возросла.
– Ты знаешь, что делать дальше? – спросил бог.
– Знаю, – ответил я.
– И ничего не хочешь обсудить со мной?
– Нет, спасибо. Я все понял и хочу начать немедленно.
– Что ж, тогда прощай.
Я действительно осознал в одно мгновение, что должен делать. Видит Бог, я много об этом думал. Мир полон непонимания. Армии, обманутые своими генералами и правительствами, сражаются в пороховом дыму. Гибнут ни в чем не повинные женщины и дети. Диктаторы и террористы остаются безнаказанными.
Нужно срочно прекратить это безобразие и разобраться с другими международными делами.
Но и у нас в Америке хватает проблем. Необходимо о многом поговорить с президентом. Я знаю, как добиться встречи с ним и убедить его в своей правоте. Пергамент в голове придает мне сил и решимости.
Работы предстоит много, и нельзя терять ни минуты.
Но сначала стоит навести порядок в собственной жизни.
Я вновь очутился в своем кабинете, но был теперь невесомым как перышко. Открыл окно и полетел над городом на запад, туда, где жила моя жена. Далеко внизу виднелись освещенные улицы и темное пятно Центрального парка. Я повернул в сторону жилых районов, пролетел несколько кварталов и снова направился на запад. Наконец впереди показался дом Майры. Когда-то он был и моим домом.
Я влетел в знакомое окно и, словно ветер, пронесся по всей квартире. Жена лежала в кровати. Она спала. Одна. Я остановился на мгновение и полюбовался ее красотой. Затем, пользуясь тем, что понял из объяснений Аримана, проник в ее разум.
Мембрана попыталась отбросить меня. Сначала я даже испугался, что пергамент не действует и из моей затеи ничего не выйдет. Но тут я разделился на миллиарды мельчайших частиц – электронов или ионов, я в этом слабо разбираюсь, – и медленно просочился сквозь барьер.
А затем снова собрался в единое целое.
Теперь я находился в длинном извилистом коридоре. Вдоль стен стояли стеллажи, хранящие жизненные правила Майры: установки, которые она сама себе дала, ее взгляды, суждения и оценки. Большую их часть моя жена приобрела еще в детстве, и с тех пор они ничуть не изменились.
Этот запутанный лабиринт петлял по всем уголкам ее души.
Мне все-таки удалось преодолеть мембрану! Я проник в разум другого человека! В разум моей Майры!
Я подошел к тайному хранилищу ее представлений о самой себе. Ужасно захотелось взглянуть на них и чуточку подправить. Но деликатность, какой я сам от себя не ожидал, не позволила сделать это. Вздохнув, я двинулся дальше по коридору.
И вскоре нашел место, где жена хранила воспоминания обо мне. Признаюсь честно, мне было страшновато заглянуть туда.
А затем я и вовсе пришел в ужас от ее мыслей и представлений о моей персоне. Она ведь когда-то любила меня, восхищалась мной. Как могло все настолько измениться? Как она могла подумать обо мне такое? Даже злейший враг едва ли обвинил бы меня в столь чудовищных грехах. «Ханжа» и «сухарь» были самыми мягкими словами, которыми она меня наградила.
Я крайне осторожно начал менять ее представления обо мне.
«Общее впечатление» нуждалось лишь в незначительной подстройке. Над «оценкой внешности» пришлось по трудиться чуть дольше. А вот на то, чтобы привести в порядок «объяснение поступков», я потратил немало времени и сил. С «оценкой мужества и благородства» дела обстояли ничуть не лучше.
Многое еще пришлось подрегулировать. В итоге я перевернул все ее представления обо мне так, чтобы она, проснувшись, поняла, насколько ошибалась в своих оценках. Я надеялся услышать от нее: «Боже, как я могла так плохо о нем думать?!»
Откровенно говоря, я не был уверен, хочу ли на самом деле, чтобы она думала так же, как и я. Но даже если немного переусердствовать, это пойдет лишь на пользу.
Еще не проснувшись, она повернулась и с улыбкой протянула ко мне руки. Я уже решил, что все получилось, но тут Майра вздрогнула всем телом, откатилась в сторону, и ее лицо исказила гримаса отвращения.
– Отстань от меня! – закричала она во сне.
Похоже, мои улучшения пришлись ей не по нраву. Думаю, она не приняла их на подсознательном уровне. Я видел, как жена пытается избавиться от чужих мыслей. Моих мыслей, моих исправлений!
Она не желала смотреть на меня моими глазами, с моей точки зрения.
Я вдруг понял, что даже если бы предложил ей самый честный взгляд на себя самого, он все равно не был бы правильным для нее и, возможно, вообще не был бы правильным. Как бы я ни старался.
Изменения, произведенные мной в ее голове, начали мелко вибрировать и раскачиваться. Участки сознания, к которым я прикасался, угрожающе потемнели. Эта темнота означала, что Майра не приняла те оценки, тот образ, который я собирался навязать ей. Она отказалась от всего этого как от чужих, не принадлежащих ей вещей. Жалкие и униженные, мои представления о себе вернулись в мою голову.
В этот момент меня посетило другое видение. Видение того, как все обстоит на самом деле. Я на мгновение различил тот общий разум, который принадлежит нам всем и никому в отдельности. Я понял, как можно уладить все наши разногласия. Но еще через секунду видение исчезло. Очевидно, законы мироздания не могли допустить настолько полного взаимопонимания с женщиной, которую я люблю.
А затем меня вышвырнуло из ее разума.
Стеллажи с ее жизненными правилами раскачивались и трещали. Сам коридор извивался, словно корчился от боли. Ее сознание свернулось в клубок, а затем взорвалось с чудовищной силой, выталкивая меня за мембрану. Я снова распался на атомы и восстановился по другую сторону барьера.
За моей спиной кто-то стоял. Я обернулся и увидел Аримана – бога, который дал мне пергамент. Теперь он протянул руку и извлек свиток из моей головы.
– Очевидно, ты не понял значения этого дара, – сказал Ариман. – Им нельзя пользоваться ради своей выгоды. Только ради других. Это дар понимать, а не быть понятым.
– Вы не предупредили об этом.
– Потому что ты ни о чем не спрашивал. Ты сказал, что знаешь, как надо действовать.
– Но почему вы выбрали именно меня среди всех людей? Вы же с самого начала знали, что я несчастлив?
– Мы можем дарить пергамент только таким несчастным, – ответил он. – К сожалению, они всегда используют его неправильно.
Так все и закончилось. Проснувшись, я не обнаружил никаких признаков того, что пергамент побывал в моей голове. К счастью, у меня хватило здравого смысла не говорить никому об этом. Разве что сейчас, в форме фантастического рассказа.
Больше я не слышал об Аримане.
Но если бы мне предоставили вторую попытку, я бы первым делом взялся за сознание диктаторов. Наведение порядка в политике и общественной жизни мне теперь кажется более простой задачей, чем постижение тайн человеческой души.

В гостях у огра

Денис покинул отчий дом, и отправился в далекий путь, и оказался в стране, о которой прежде и слыхом не слыхивал.
В столицу этой страны он попал на поезде, а может, на самолете. Или даже на автобусе. Хотя и лошадиную спину нельзя сбрасывать со счетов.
Он походил по улицам, полюбовался архитектурой. Ближе к вечеру решил пропустить стаканчик вина и зашел в бар. Там сидел и выпивал очень крупный, изысканно одетый мужчина с длинными острыми зубами. А еще у него изо рта торчали маленькие бивни. По этим приметам Денис опознал огра.
В тех краях, откуда прибыл Денис, об ограх знали немало. Сведения были весьма противоречивыми, но все легенды, слухи и гипотезы сходились к тому, что с ограми следует держать ухо востро. Эти существа считались безусловно опасными.
– Славный денек, – сказал огр.
– Ваша правда, – согласился Денис.
Никогда не груби огру. Эту истину нашему путешественнику накрепко вдолбили еще в раннем детстве.
– Вы здесь первый день, – заметил огр.
– Совершенно верно.
– Между прочим, это мой город. Я его единоличный владелец. Тут каждый дом принадлежит мне и каждый житель.
– Вот как, – вежливо произнес Денис, не зная, что еще можно сказать.
– Хотите побывать у меня на званом ужине? – осведомился огр.
Денис не хотел, но помнил, что говорить «нет» огру – верх неблагоразумия.
– Это было бы просто замечательно, – ответил он.
Огр вручил ему визитную карточку со своим адресом и добавил:
– Должно быть, вы много слышали про огров всякого.
– В основном это были сплетни.
– Ну да, ну да… Мы, огры, в большинстве своем не слывем добряками. Однако наши манеры нельзя назвать ущербными. Позвольте вас пригласить не только на сегодняшний ужин, но и на завтрашний, и на послезавтрашний.
– Вы так любезны.
– Любезность ограм вовсе не чужда. Конечно, есть одно условие, но вам беспокоиться не о чем.
– Что за условие?
– Три вечера подряд я угощаю вас. Но если до наступления четвертого вечера вы не покинете город, то сами станете ужином.
– Не самая привлекательная перспектива, – заметил Денис.
– Я же сказал, у вас нет причин беспокоиться. Надо всего лишь покинуть мою территорию до завершения четвертого дня.
– Вот так просто, да?
– Да, вот так просто. Всего хорошего, приходите к семи вечера. Найти мой дом для вас не составит никакого труда.
Похоже, опасности и правда нет, решил Денис. Сегодняшний вечер он проведет здесь, отужинает у огра, а поутру отправится своей дорогой.
Денис побродил по городу, зашел в бар пропустить стаканчик вина и увидел там женщину необыкновенной красоты. Вроде и он ей приглянулся, и она даже угостила его вином. Ей пришлось внезапно уйти, но на прощанье она сказала: «Мы еще встретимся».
Настало время идти на званый ужин. Особняк огра, как и было обещано, Денис нашел с первой попытки.
Огр был само очарование. Среди гостей оказалась и та красавица из бара, она приходилась огру кузиной. И похоже, Денис вызывал у нее еще больше симпатий, чем прежде. К концу трапезы она дала юноше четкий знак следовать за ней. А огр, рассыпаясь в любезностях, пригласил его на завтрашний ужин.
Денис по пятам за женщиной вышел на улицу, проводил ее до дома, но к себе она не позвала.
– Слишком рискованно, – сказала красотка. – Неожиданно вернулся мой бойфренд, а он ужасный ревнивец – готов прикончить любого, кого увидит со мной.
Такой оборот огорчил Дениса. Но кузина огра пообещала, что все устроит и вскоре они смогут быть вместе. Чмокнув юношу на прощанье, она скрылась в своем доме. Денис вернулся в гостиничный номер, бесплатно предоставленный ему огром. Вполне приличный отель – вот только на той же улице стояло еще несколько классом повыше.
Поутру он решил: все было очень мило, но надо все-таки сматывать удочки. Как ни крути, гостеприимный хозяин, при всем его обаянии и изысканных манерах, – клыкастый и бивнястый огр. Хватит с лихвой одних суток, проведенных в царстве этого чудища. Дениса с детства учили остерегаться огров и не доверять им.
Он пешком дошел до окраины города и направился к угадывающимся на далеком горизонте холмам. Целый день шагал по скудной земле, среди песков и чахлых кустарников. Перед уходом Денис забыл позавтракать, поэтому в пути зверски проголодался.
А к наступлению сумерек еще и выбился из сил. Но наконец впереди показалось здание. К безмерному удивлению юноши, то был особняк огра. Сам огр сидел в шезлонге перед фонтаном.
– Надеюсь, променад доставил вам удовольствие, – сказал он. – А теперь пора ужинать.
Немало огорченный и встревоженный таким оборотом, Денис мог лишь принять приглашение. Впрочем, у не го оставалось два дня. Нет причин пугаться по-настоящему.
В этот второй вечер ужин удался на славу. Опять же собрался полный дом гостей, и Денис наслушался веселых и умных бесед. Женщины блистали красотой, хотя ни одна из них не могла сравниться с кузиной огра, которая тоже оказалась здесь. Был даже оркестр, и звучали любимые мелодии Дениса. Он танцевал с кузиной огра, и ему было очень-очень хорошо. Ну, может быть, чуточку расстроило сообщение дирижера, что на следующей неделе оркестр будет выступать тут же с еще более интересной программой.
В этот вечер кузина огра флиртовала с юношей напропалую. Даже повела его на второй этаж, в спальню. Но что бы он ни навоображал себе по пути, его ждало разочарование. Едва Денис попытался взять красотку за руку, как она изобразила возмущение: да что он себе позволяет?! Кузина огра всего-навсего хотела показать ему свои детские рисунки. Ох уж эти мужчины, так и норовят любой пустяк принять за обещание…
Денис попробовал ее поцеловать, но она увернулась. Кокетка никак не давалась в руки, но твердила, что без ума от него. Дескать, есть одно обстоятельство, которое ей мешает… Что это за обстоятельство, она говорить отказывалась. В конце концов он сдался и возвратился в гостиницу.
Наступил третий день, последний из безопасных. Если сегодня Денис не уберется из города, завтра он станет ужином для огра. Юноша решил не задерживаться.
Он пересек город. Шагая по узкой улице, миновал человека в высоком поварском колпаке. Тот ухмыльнулся с таким видом, будто встретил знакомого, однако ни слова при этом не сказал. Денис пошел дальше.
Чуть позже на его пути оказался знакомый особняк – не иначе имевший свойство перепрыгивать с места на место. Проходя мимо, Денис услышал крики ужаса и хриплый смех. Он заглянул в окно первого этажа и увидел того самого детину в белом колпаке – повар с хохотом тащил к огромному котлу какого-то упирающегося беднягу.
Денис сообразил, что эта перепуганная жертва – один из вчерашних гостей. Ему тоже предложили три раза насытиться бесплатно, а на четвертый он сам станет едой.
Юноша отвернулся от этого страшного зрелища, и поспешил прочь, и оказался на пляже в конце города, и там была маленькая парусная лодка. Денис столкнул ее в воду и поднял парус.
Он плыл несколько часов. Берег совершенно пропал из виду. Значит, придется искать карту, а то ведь непонятно, в какую сторону двигаться. Денис обшарил лодку и в ящике обнаружил карту. Там не только был прочерчен маршрут, но и уточнялось, где хранится компас. Добраться до него, впрочем, оказалось нелегко – ящик был на запоре. Уже вечерело, когда впереди появился берег. Денис высадился и сразу увидел шезлонг, а в шезлонге курящего сигару огра.
– Надеюсь, вам понравилось плавать в моем пруду, – сказал тот. – Разумеется, проживающим в отеле лодка предоставляется бесплатно.
Огр напомнил о приглашении на ужин и добавил, что его кузине не терпится вновь увидеть Дениса.
Как же стремительно пролетели эти дни! Сегодняшний ужин с огром – последний, а завтра…
Уже стало ясно: куда бы Денис ни направился завтра, с территории огра ему самостоятельно не выбраться – он сделает крюк и вернется к особняку. Заручиться чьей-нибудь помощью? Вряд ли это возможно. Огр в первый день сказал, что гость может уйти когда захочет, но это, похоже, просто злая шутка. Однако еще день в запасе есть. А вдруг получится пересидеть вечер в укрытии, до которого огру не добраться?
Вспомнив увиденное накануне в кухне особняка, Денис понял: даже под землей ему не спрятаться от хозяина этой страны. Как не спрятались те, кто до него получал приглашения на званый ужин.
Вечер он провел у огра, и там была красотка, которая теперь не флиртовала даже, а откровенно навязывалась. Когда огр отправился за новой бутылкой вина и оставил гостей наедине, девица, обмирая, заявила юноше, что через месяц они непременно должны пожениться. Денис очень сильно сомневался, что проживет столько времени. Он хотел было рассказать красавице о своих затруднениях, но до возвращения огра не успел.
Сразу после ужина она снова улизнула, и Денис один отправился в гостиницу.

Последние безопасные часы он провел, бесцельно слоняясь по городу и ломая голову, как выбраться из западни.
И вот наступил вечер четвертого дня. Денису вспомнилась притча Будды, услышанная от школьного учителя. Человека ранили отравленной стрелой, а он не позволял себя лечить, запрещал дотрагиваться до стрелы – очень хотел выяснить, к какой касте принадлежал стрелявший, и что у него был за лук, и сильно ли натянута тетива. Так и скончался, ничего не узнав.
Денис не понимал, какая связь между этой историей и его бедой, но предположил, что она все-таки есть. Хотя Будда мог ошибаться, или ему лишь приписано авторство. Наверное, все-таки полезно иногда узнать причину болезни, прежде чем подыскивать лекарство от нее.
У него не было никакого плана, и он решил действовать по обстановке. Вдруг да придет в голову спасительная идея.
И Денис пошел на званый ужин к огру. В четвертый – и последний – раз.
Огр привел его в столовую и сказал:
– Давайте хотя бы выпьем вина, прежде чем перейдем к малоприятной части.
Знакомую девушку Денис в этот раз не увидел.
– Сказала, что у нее свидание, – объяснил огр.
– Ах вот как, – отозвался юноша.
– Да, это грустно. Мне казалось, она очень сильно увлеклась вами.
– Более очаровательного создания, наверное, в целом свете нет.
– Вот именно! Небось удивлены, что она принадлежит к моей линии рода?
Огр наполнил бокалы, они пригубили, и хозяин спросил:
– Раз уж мы тут сидим и винцо попиваем, может, насчет закуски распорядиться?
На столе появились легкие закуски, за ними без всяких объяснений последовало главное блюдо. Денис ел. Огр выглядел озабоченным.
Юноша спросил, что беспокоит хозяина.
– В сущности, пустяк, – ответил огр. – Помните парня в белом колпаке, который на второй день так неприлично пялился на вас? Это мой кухмистер. Он хотел узнать ваши размеры, прежде чем приступить к кулинарной обработке. Все уже готово, подобран нужной величины котел – я хотел бы увидеть вас на столе тушеного и под белым соусом… Не обижайтесь, но есть в вас что-то от рыбы… Однако вот же незадача: повар внезапно заболел. Но он клянется, что через три дня ничто не помешает ему заняться вашей особой. На крайний случай это сделает его племянник: он и забьет вас, и потушит, и белый соус приготовит. Этот парень не такой искусный повар, но зато здоровый и надежный. А завтра вы сможете встретиться с моей кузиной. Она просила передать, что будет ждать вас в полдень на мостике через речку. Говорит, ужасно соскучилась.
– Спасибо за гостеприимство, – ответил Денис. – Но лучше давайте вы меня отпустите, и я незамедлительно покину ваши владения. А свои трюки будете испытывать на ком-нибудь другом. Это и к вашей кузине относится. Между прочим, я, похоже, знаю, как вас зовут.
– И как же вы догадались?
– Поразмыслил над вашими качествами. Вы щедры, но жестоки. Оказываете услуги, но так, чтобы принимающий их обязательно почувствовал себя в несоразмерном проигрыше. Смятение и двусмысленность – ваши неизменные спутники. Кто подпадает под эти приметы? Только Страх. Это и есть ваше имя.
– И вы совершенно правы. Я, случайно, не упоминал, что угадавший мое имя уходит из-под моей власти? Однако вы, надеюсь, согласитесь, что за границами моих владений тоже хватает причин для опасений.
– Не соглашусь. Бояться там почти нечего, все страхи сидят здесь. – И Денис постучал себя по голове. – А кузине можете передать, что я не желаю больше ее видеть.
– Вы и ее имя знаете?
– Да. Ее зовут Разочарование.

О моих впечатлениях на кукурузном поле в свете отдельных фрагментов из Гераклита

Многим я занимался на своем веку и многое повидал. Но самое странное из событий моей жизни произошло совсем недавно.
Я расскажу о великой загадке, из тех, которые по сей день волнуют человечество.
Вы же знаете: по всему миру на полях возникают странные фигуры, знаки, образованные примятыми стеблями. Рисунки эти иногда чрезвычайно сложны. Их сравнивают с фрактальными множествами Жюлиа либо с еще более причудливыми математическими конструкциями.
Люди всегда задавались вопросом: как же зарождаются причудливые узоры на полях? Может, это дело рук неких мистификаторов, пожелавших озадачить своих ближних? А может, инопланетный разум старается раскрыть нам нечто важное?
Таинственные узоры впервые образовались в Англии, но затем распространились по всему миру. Предположениям об их природе несть числа. Исследователи устанавливали на полях видеокамеры, звукозаписывающее оборудование. Записи не позволяют сделать окончательных выводов.
Я решил составить свое мнение о загадке. Не рассчитываю, что мне поверят больше, чем другим исследователям. Но, по крайней мере, я удовлетворю собственное любопытство – а находки представлю в виде фантастического рассказа. Пусть читатель сам почерпнет из него все, что пожелает.
Я отправился в местечко Отис, в штате Айова, чтобы увидеть своими глазами происходящее на полях. Избранное мною поле принадлежало мистеру Салтону Эмису и никогда еще не страдало от «кругов на полях». Очевидно, их появления следовало ожидать в ближайшем будущем.
Фермер Эмис устроил меня за цену обычного провинциального пансиона, выделил удобную комнату на третьем этаже: с кроватью, укрытой клетчатым покрывалом, с креслом-качалкой в углу, с небольшим шкафом и стулом. Хотя ферма находилась неподалеку от Де-Мойна, видом и атмосферой она напоминала английское Гластонбери – древнее место, окутанное легендами и мистическим ореолом.
Поутру меня накормили отличной яичницей с беконом. Днем я бродил по окрестностям и выбирал место наблюдения. Вечером вернулся за всем необходимым для ночного бдения.
Близ полночи я покинул дом и зашагал по дороге к посевам.
Ночь выдалась темная, туманная – и пугающая, зловещая. Тонкий молодой месяц висел над головой предвестием торжества ислама. В хлеву сопели, переминались сонно коровы. Примчалась колли мистера Эмиса, обнюхала меня и вернулась в будку. Мы уже встречались. Наверное, я показался собаке достойным человеком.
Я прошел по дорожке и оказался у края поля.
Встал там, замер, прислушиваясь. Ничего. Лишь шелестит легонько ветер. Затем послышалось: сквозь заросли кто-то идет. Зашуршала раздвигаемая кукуруза.
Я понял: вскоре увижу то, ради чего приехал.
Я очень тихо прошел по борозде в центр поля. Застыл, видя вокруг лишь ряды высокой кукурузы. И вдруг заметил идущего сквозь них.
Забыв о собственной безопасности, я кинулся следом. Моментально догнал и выдохнул в спину:
– Что вы делаете?
Незнакомец обернулся. Он был очень высоким и тощим, в одежде из чего-то обтягивающего и поблескивающего, вроде нейлона. На лице два глаза, нос и рот – но оно явно нечеловеческое.
– Сгибаю стебли, – ответил он.
Я увидел, как он медленно идет по борозде, взмахивая рукой с причудливо сложенными пальцами.
Кукуруза гнулась. Простой взмах руки проминал широкие полосы в поле. Но стеблей незнакомец не касался.
Первый вопрос был простым, второй требовал раздумья. Наконец я сформулировал:
– Зачем вы гнете стебли?
– У меня приказ.
Он шагал размеренно и работал методично. Мне показалось, что его дело уже почти сделано. Закончив, он внезапно исчезнет, оставив меня озадаченным еще больше, чем до ночной прогулки по кукурузному полю.
– Эй, послушайте! – воззвал я. – Мне бы хотелось узнать, в чем тут смысл. Для чего вы, кем бы вы ни были, занимаетесь этим? И почему в секрете?
Он выпрямился, посмотрел на меня:
– А почему бы вам не спросить, с какой стати я должен отвечать на ваши вопросы? Почему бы не спросить, отчего я позволил вам увидеть меня? Отчего бы не поинтересоваться тем, что я могу открыть вам, и не настаивать на удовлетворении бессмысленного любопытства?
– Так откройте же, что можете! Я очень хочу знать.
– Иногда мы решаем, что настало время поговорить с кем-нибудь из населения планеты, где ведется наша работа. Мы рассказываем о простом и очевидном, будучи уверенными, что соплеменники не поймут говорившего с нами и не поверят ему. Но все же сказанное не пропадет даром – пусть даже нас услышит лишь единственный. В нем зародится знание. Конечно, он может усомниться в наших словах, но это не важно. Наши слова не определяются простыми категориями правды либо лжи, они всего лишь слои смысла, тонкие, проникающие друг в друга. Более того, предназначение любого деяния – и рассказа в том числе – никогда не бывает очевидным, простым и недвусмысленным. В мире нет простого и очевидного. В далеком прошлом мне довелось беседовать с вашим собратом, человеком. Его звали Гераклит. Он сказал: «Нельзя войти в одну и ту же реку дважды, равно как и дважды коснуться смертной природы в прежнем состоянии: она рассеивает и собирает, одновременно образуется и убывает, приближается и удаляется». Потому не принимайте намерения за истины.
– Но зачем вы гнете стебли?
– Быть может, единственная тому причина – дать вам повод записать эту историю и поведать другим. А быть может, причина моего разговора с вами вовсе не касается вас. Ваша задача – написать рассказ, получить за него плату и употребить ее себе на пропитание.
– Но мне же никто не поверит! Как можно поверить в то, что я встречался с инопланетянином, говорившим с Гераклитом!
– Поверят либо нет, вас это беспокоить не должно. Ни вы, ни прочие люди не нуждаетесь в правде.
– А в чем же мы нуждаемся?
– В уяснении того, в чем именно вы нуждаетесь. Но даже это уяснение – не цель. Цель – продолжать поиск. Но суть даже не в поиске, а именно в продолжении. Нужно продолжать поиск. Постоянно.
– До самой смерти?
– А кто сказал, что поиск кончается со смертью?
Он двинулся дальше. Я – следом.
– Великое делание может привести к любому результату. Оно не связано законами разума. Оно не подчиняется человеческим идеям о том, каким должен быть порядок мироздания. Я предстал перед вами таким, каким вы меня увидели. Но кто сказал, что это моя настоящая форма? И кто сказал, что нынешнее делание – моя настоящая работа?
На это я ничего не ответил. Помолчав немного, он добавил:
– Ни одна истина не справедлива повсеместно. Ничто не объяснит жизнь, ее очевидные устремления непостижимы для человеческого разума. Наш мир не только страннее, чем вы думаете, – он гораздо страннее, чем вы могли бы вообразить.
Когда я вернулся домой, то отыскал и прочел тексты Гераклита. Древний грек сказал много интересного. Например, такое: «Большинство не понимают того, что им встречается, да и по обучении не разумеют, но самим им кажется, будто они знают».
Или такое: «Владыка, оракул которого в Дельфах, не сказывает, не утаивает, но намекает».
Гераклит был толковый парень. Почитайте сами – это и вправду так.
Что же касается меня, то я исполнил должное: написал этот рассказ, на чьей правдивости не буду настаивать – но и отрицать ее не стану.

Разговор с вирусом Западного Нила

Иногда открытие, чтобы войти в нашу жизнь, выбирает не самый простой путь. Так было и с ДНК-компьютером.
Отложив дымящийся паяльник, Дженсен сказал:
– Ну вот, сейчас заработает.
На рабочем столе перед Бэйли стояло собранное устройство: на вид просто хаотичное нагромождение материнских плат, диодов, анодов, кремниевых чипов и самых главных деталей – заключенных в пластмассовые коробочки ДНК-процессоров. Где-то во всей этой каше прятался разъем для микрофона. Если Дженсен прав, у его компьютера беспрецедентная вычислительная мощность и скорость выполнения операций.
Дженсен был непризнанным гением и аскетом от кибернетики: средних лет, низкорослый, всегда смурной. Ни в одной крупной компьютерной фирме он не задержался по причине своих неортодоксальных взглядов.
В конце концов его нанял Бэйли, обеспечив финансирование из доставшегося от матери внушительного наследства.
Бэйли был долговязым, сутулым и высоколобым; ему недавно перевалило за сорок. На носу ненадежно примостились очочки.
– Точно заработает? – спросил он.
– А куда он денется… конечно, если теория верна. Давай-ка включим и проверим.
– Не спеши, – сказал Бэйли. – Сначала надо подыскать для него задачу.
– Будто не из чего выбирать? Задач полным-полно. Как насчет способа раз и навсегда покончить с войнами? Предотвратить надвигающуюся климатическую или геологическую катастрофу? Спасти Землю от целящих в нее астероидов?
– Все это очень важные вещи, – кивнул Бэйли, – но не стоит пока замахиваться на мировые масштабы. Я бы хотел, чтобы и задача была достаточно серьезной, и чтобы работу над ней можно было до поры держать в секрете.
– Кто платит, тот и ставит задачи, – пожал плечами Дженсен. – Я правильно догадываюсь: у тебя уже что-то есть на уме?
– Да, – ответил Бэйли. – И это всего три слова: лихорадка Западного Нила.
– Если не ошибаюсь, это египетский вирус?
– Первоначально обнаружен в Уганде, в районе Западного Нила. Его разносят комары, вводя в кровь людей и животных. Вирус вторгается в клетки центральной нерв ной системы, размножается там, добирается до мозга, вызывает воспаление его оболочек и смерть.
– Нешуточная гадость, – прокомментировал Дженсен.
– Да, но ее можно и нужно искоренить. Даже на изобилующих комарами территориях заражается не более одного процента комаров, и не более одного процента ужаленных людей заболевает этой лихорадкой. Вирус, конечно, может мутировать, причем довольно легко. Но на сегодняшний день ситуация вот такая.
– Мне кажется, это вполне годится на роль тестовой задачи, – заключил Дженсен. – Надо думать, у тебя есть идеи, как поговорить с этим вирусом?
– Да. Существует гипотеза, что семейства вирусов обладают чем-то наподобие коллективного сознания. Если это правда, мы выйдем на контакт с вирусом Западно го Нила и потолкуем с ним через высокоскоростной переводчик. Может, после этого что-нибудь и придумаем.
– Сделка с вирусом! – восхитился Дженсен. – Хотелось бы мне на это посмотреть.
– Мне тоже, – сказал Бэйли. – Я собрал необходимые данные. – Он выложил на стол серебристый брифкейс. – Здесь же находится живой инфицированный комар. Еще мы имеем твой ДНК-переводчик. Посмотрим, как все это заработает в совокупности.
– А данные у тебя откуда?
– От жены. У нас в Атланте есть центр эпидемиологии, Эвелин там научный сотрудник. Если предложит способ лечения лихорадки Западного Нила или даже ее полного уничтожения, ее карьера стремительно пойдет в гору. Лучшего подарка на годовщину свадьбы мне не придумать.
Дженсену еще долго пришлось возиться с настройкой и калибровкой приборов, и заканчивал он уже при свете флуоресцентных ламп. Но наконец заявил, что теперь можно начинать.
– Твоя жена наверняка это оценит, – пообещал он. – Итак, приступим. У нас есть связь между тобой и вирусом. Это, кстати, очередной технологический прорыв. Садись, поговори с заразой. Просто задавай вопросы, а переводчик сделает все остальное.
Бэйли постучал по микрофону и произнес:
– Говорит Томас Бэйли. Я пытаюсь побеседовать с так называемым вирусом Западного Нила.
Динамик ответил подозрительным шуршанием, а потом раздался голос:
– Ой, кто это?!
– Я же сказал: Том Бэйли…
– Никогда не слышал о вирусе по имени Том Бэйли.
– Я не вирус! Я человек!
– И как же тебе удалось со мной связаться?
– У меня машина, она переводит мои слова на твой язык.
– Обалдеть! На моем языке даже другие семейства вирусов не говорят. А если и говорят, то с жутким акцентом. У тебя очень даже неплохо получается. Где ты его учил, в Уганде? Мы оттуда стартовали, если ты не в курсе.
– Я в курсе, – сказал Бэйли.
– Приятно вспомнить район Западного Нила, эту милую глушь. Но все-таки акцент у тебя есть. Ты из южной части этой провинции, угадал? И как же твоя машина переводит мысли, которые я посылаю тебе дзаза джалгабу?
– По большей части неплохо, – ответил Бэйли. – Иногда, правда, непонятное словечко-другое проскакивает, но в целом я смысл улавливаю.
– Дсалих пиик! Мы, вирусы Западного Нила, частенько пересыпаем свою речь бессмысленными наборами звуков, газаги бу. Просто чтобы расположить к себе собеседника и обозначить несущую волну нашим характерным белым шумом.
– Интересно… Слушай, хочу тебя попросить об услуге.
– Так проси, намгале ду.
– Сейчас сформулирую… Нам бы хотелось, чтобы вы, вирусы, прекратили нас заражать. Люди от этого умирают, тем самым очень расстраивая своих жен, мужей и детей.
– Люди? Ты про этих долговязых, которые стоят на двух отростках, когда не ложатся, предположительно чтобы поспать? Наш брат вирус Западного Нила никогда не спит, но мы изучили повадки окружающих нас невирусных форм жизни. Так говоришь, нам не следует инфицировать людей?
– Да, если, конечно, это не слишком затруднительно.
– Ну почему ты просишь, когда надо требовать? – упрекнул Дженсен.
– Потому что считаю необходимым соблюдать вежливость, – ответил Бэйли. – Да и не знаю я, чем можно угрожать вирусу.
– Не надо никому угрожать, – сказал вирус. – Между прочим, меня зовут Чинг. Само собой, я частица коллективного сознания вирусов Западного Нила, но при этом обладаю индивидуальностью.
– Хвала твоей индивидуальности! – воскликнул Бэйли.
– И твоей хвала, – ответил Чинг.
– В жизни не слыхал подобного бреда, – пробормотал Дженсен. – Обоих этих парней не мешало бы проверить тестом Тьюринга… Но при всем при том они вроде неплохо ладят.
– Это еще кто? – спросил Чинг.
– Друг. Не обращай на него внимания.
– Ладно. Итак, ты хочешь, чтобы мы, вирусы Западного Нила, оставили в покое людей?
– Ну да, примерно таков общий замысел.
– Скажу тебе от лица всех нас: рады бы пойти навстречу. Но вы, люди, – важная составляющая нашего питания.
– А если я предложу кое-кого получше? Или, по крайней мере, не хуже?
– О ком это ты?
– О хомяках.
– Я все слышу. – Дженсен говорил вслух, но отвечал собственным мыслям. – Хомяки? Эти милые пушистые малютки? И как он только додумался их предложить?
– Правда, почему нет? – продолжал между тем Бэйли. – У меня есть кузина по имени Флойд, она разводит хомяков и морских свинок на продажу. В лабораториях их массово используют для экспериментов. И вам, вирусам, они наверняка подойдут.
– А вы, люди, сможете поставлять их в достаточном количестве?
– Конечно, у нас же целая хомяководческая ферма. Я даже готов собственноручно усыплять хомяков.
– Это еще зачем?
– Чтобы вам, вирусам, было проще ими питаться.
– Лишний труд, – сказал Чинг. – Для нас, вирусов, хомяки – легкая добыча, к тому же мы ничего не имеем против сопротивления. Надо же поддерживать спортивную форму.
– Слава богу, этот разговор записывается, – бормотал Дженсен. – Потом прослушаю и нахохочусь до упаду. А сейчас нельзя смеяться! Все слишком серьезно.
– Ну хорошо, можно обдумать твое предложение, – сказал Чинг. – Когда ты нам покажешь хомяков?
– Нужно позвонить на ферму, договориться, – ответил Бэйли. – Я с тобой попозже свяжусь.
– Ну, тогда пока.
Бэйли повернулся к Дженсену:
– Все, можешь выключать свой ДНК-компьютер.
Дженсен щелкнул выключателем.
– И дай-ка мне телефон.
– Хочешь позвонить кузине на хомяководческую ферму?
– Это потом. Сначала позвоню жене и сообщу, что докторская степень ей обеспечена.

Через минуту Бэйли дозвонился до Эвелин, однако порадовать ее сенсацией не удалось. Сначала пришлось выслушать жену, а она сообщала, что некая организация, называющая себя «Объединенным хомячеством», прислала в центр эпидемиологии заявление. Якобы человечество намеревается натравить лихорадку Западного Нила на хомяков, что не может быть расценено иначе как возмутительный акт геноцида. Если воспоследуют попытки инфицировать хомяков, будут приняты ответные меры, причем не хомяками – они народ мирный, – а их близкой и дальней родней и союзниками.
– Быстро же распространяются слухи, – заметил Бэйли. – А на каком языке написано заявление?
– Конечно на английском, мы с тобой не на Кубе живем. Ну а у тебя что новенького?
– Расскажу, когда домой вернусь, – пообещал Бэйли. – Нам с тобой придется срочно заполнить кое-какие пробелы в образовании.

– Ох и здорово же мы опростоволосились, – пробормотал Дженсен.
– Даже не знаю, удастся ли найти в мире животных вид, подвид или семейство, не имеющие близкой и дальней родни, а также союзников, – посетовал Бэйли.
Дженсену уже приходила в голову такая мысль.
– Может, рогозуб?
– И как тебе представляется инфицирование рогозуба комаром? – хмыкнул Бэйли.
– Хороший вопрос, – сказал Дженсен.
Шел седьмой час, а у Дженсена на этот вечер было назначено свидание.

Итак, о коварном плане людей защититься от лихорадки Западного Нила, вместо себя скармливая вирусу хомяков, стало известно хомячьему коллективному сознанию, именующему себя «Объединенным хомячеством». И оно обратилось к людям с категорическим протестом.
Чтобы обещанные меры противодействия не выглядели пустой угрозой, была проведена демонстрация силы. Хомяки состоят в отдаленном родстве с псовыми – на этом основании они воззвали к коллективному сознанию собак и напомнили, что те слишком долго шли на поводке у людей и смотрели сквозь когти на творимый ими произвол. Теперь пришло время исправлять ошибки.
Коллективное сознание псов с этим согласилось и довело приказ до каждого своего индивидуума. Собака-поводырь норовила затащить своего хозяина под машину или на худой конец ушибить об уличный телефон. Армейская или полицейская ищейка вынюхивала исключительно тимьян. Даже изнеженный диванный мопс приходил в неистовство, слыша «ах ты мой сладенький» или «ути-пути, лапочка», и норовил цапнуть сюсюкающего.
Чтобы достичь такого эффекта, Мировой конгресс коллективных сознаний был вынужден выработать специальное соглашение, разрешающее «Объединенному хомячеству» провести необходимые биохимические реакции. Кое-кто остался недоволен: дескать, собаки резко поумнели. Но группировка разумов, назвавшая себя «Детенышами благородства», предоставила опровержение – на видеозаписи щенки гонялись за собственным хвостом, как это делали их глупые сверстники во все времена. «Детеныши благородства» убедили Мировой конгресс в том, что толика интеллекта никак не повлияет на собачье легкомыслие.
Бэйли пришлось очень долго убеждать жену, что его разговор с вирусом не розыгрыш, а событие исключительной важности. А убедить ее начальство мог только документальный фильм. Ему дали пугающее название «Коллективные сознания сорвались с цепи! Новая смертельная угроза человечеству».
Понадобились время и деньги, но на помощь пришел известный режиссер, любивший, по его словам, «дикие проекты». Корпус связи армии США поставил на фильм печать «Одобрено». Власти наконец вняли тревожным сигналам – тем более что в последнее время участились нападения собак на людей. А вскоре и до президента дошло, что необходимо срочно принимать меры, иначе придется подписывать указ о поголовном уничтожении всех домашних любимцев, с риском проиграть следующие выборы. Поскольку собачий бунт принял характер пандемии, промедление с таким указом тоже было чревато катастрофической потерей популярности.
Колесики государственной машины закрутились вовсю. Были брошены огромные силы и средства на поиски новых жертв для лихорадки Западного Нила и переносящих ее комаров. Среди прочих кандидатов рассматривался и рогозуб. Ученые пришли к неутешительному заключению: очень сложно добиться, чтобы рыба плавала на поверхности водоема, и не менее сложно оснастить комаров всем необходимым для хотя бы кратковременного пребывания под водой. И как быть с проблемой размокания комариного хоботка, что неизбежно приведет к потере жесткости?
Кто-то предложил сделать так, чтобы комары инфицировали друг друга. Все эксперименты закончились неудачей, – очевидно, смерть путем самоотравления может показаться привлекательной только разумному существу.
И все-таки американским ученым удалось найти подходящую замену человеку. В ее роли выступил маленький слепец, листоносая летучая мышь. Она живет в Гватемале, питается листьями с кукурузных початков и никому не мешает. На самом деле она не настоящая летучая мышь, не имеет никакого отношения к этому семейству. Вряд ли можно найти на земле другое существо, имеющее так мало родственных связей. Есть даже гипотеза, что по происхождению она марсианка, фрагменты ее ДНК прилетели на метеоритах или добрались до Земли каким-нибудь иным таинственным способом. У нее нет врагов, а кукуруза, которой она кормится, растет только в Гватемале, причем в изобилии. За такую преступную самодостаточность листоносой летучей мыши предстояло теперь поплатиться.
Итак, было решено атаку вирусов перенацелить с хомяков на листоносов.
Денно и нощно целые институты бились над задачей размножения листоносов в беспрецедентных количествах. Пришлось нарушить закон, запрещающий клонирование, но это было оправдано с точки зрения национальной безопасности. Летучих мышей развезли по всем уголкам земли. Несколько фармацевтических компаний взялись разработать специальные средства, позволяющие листоносам жить в любом климате, выдерживать и стужу тундры, и пекло экваториальной пустыни. За использование этой недешевой химии государство исправно платило оговоренный процент фармацевтам.
И все же в конце концов оказалось, что это не решает проблему. Коллективное сознание листоносых летучих мышей обратилось к Мировому конгрессу коллективных сознаний. Проконсультировавшись с тем, что заменяло разум листоносам, Мировой конгресс счел сложившуюся ситуацию нетерпимой. И заявил во всеуслышание, что, если человечество в лице Соединенных Штатов Америки не прекратит немедленно вредительскую деятельность, оно подвергнется атаке всеми силами, которыми располагают коллективные сознания планеты.
Об этом сообщили президенту, и тот был вынужден отменить несколько партий в гольф. Тому, кто хочет переизбраться на второй срок, нельзя не учитывать близость мирового апокалипсиса. Если верить прессе, он даже отложил короткую клюшку и сказал: «А знаете, переизбрание не стоит того, чтобы жертвовать всем населением планеты. Бывают случаи, когда должна превалировать высшая мораль».
Эти слова миллионам школьников и студентов пришлось учить наизусть в рамках нового предмета под названием «высшая мораль». Оппозиция же упирала на то, что президент, допустивший гибель человечества, выставит себя злодеем похуже любого из диктаторов, которым он противостоит.
– И что же мы должны сделать? – обратился конгресс США к Мировому конгрессу коллективных сознаний.
На обдумывание этого вопроса Мировой конгресс взял несколько дней. Между тем нападения остервеневших болонок и разъяренных чихуа-хуа не прекращались, и почтальоны потребовали защиты у государства. Защитить их можно было только одним способом – приставив к каждому охранника с автоматическим оружием. В пересчете на общее количество почтальонов расходы намечались гигантские. Но сердце президента не дрогнуло, и владельцы оружейных заводов дружно засучили рукава, не собираясь упускать гигантские прибыли.
Наконец Мировой конгресс коллективных со знаний прислал свои рекомендации. По счастью, в этот день президент пребывал в хорошем расположении духа и счел возможным ознакомиться с ними.

«Вы, люди, очень неплохо поработали над развитием индивидуального разума и с его помощью добились заметных улучшений в индивидуальном организме. Между тем ваша эволюция имеет неприятный побочный эффект: повышение уровня человеческой жизни достигается ценой понижения уровня жизни остальных видов. Вы почему-то возомнили себя царями природы и уверовали, что всех прочих существ, и больших и маленьких, можно порабощать, использовать в своих целях и даже уничтожать. Не надейтесь, что вам это сойдет с рук. Оставьте в покое вирус Западного Нила и смиритесь с необходимостью страдать от данного заболевания, это самое лучшее, что мы можем вам предложить. Некоторым из вас придется умереть, но поверьте, человечеству лучше заплатить эту скромную цену, чем понести наказание за попытки искоренить вирус Западного Нила или изолироваться от него».

Естественно, человечество не могло счесть такую альтернативу приемлемой, и самоизбранный его представитель, он же президент США, ответил категорическим «нет».
Но проблема осталась, и надо было срочно искать ее решение.
Вскоре Мировой конгресс коллективных сознаний при грозил устроить на земле Судный день. Для начала, чтобы не оставалось сомнений в серьезности его намерений, он порекомендовал людям не есть мороженое – с этого дня оно является смертельным ядом, убивающим в течение трех суток. Послание изобиловало научной терминологией – коллективные сознания понимали, что ученые, если их не убедить в реальности угрозы на понятном им языке, попросту ее проигнорируют. Теория автономных спор-убийц выглядела правдоподобно, хотя имела одно слабое место, где речь шла о спонтанном самозарождении упомянутых спор. Но потом и этому нашлось объяснение, и экспертное сообщество, проявив редкое здравомыслие, уговорило президента внять предложению Мирового конгресса.
«Это лишь тактическое отступление, – заявил наиболее воинственный из экспертов, если верить секретному протоколу заседания. – Мы будем работать негласно, выиграем время, сфабрикуем доказательства того, что наш человеческий род – венец творения, что все остальные обязаны нам служить, что мы в силу самой природы своей имеем право истреблять кого захотим».
Президент распорядился идти на уступки коллективным сознаниям и втайне готовить им разгром. Конечно же, при этом его обуревали тяжкие сомнения: уж не уподобляется ли он тем самым диктаторам, с которыми до недавних пор вел бескомпромиссную борьбу? «Ничего общего! – уверяли советники. – Вы делаете только то, что в сходных обстоятельствах сделал бы любой разумный и компетентный руководитель».
Президент согласился с советниками и подписал указ. И выиграл очередные выборы под лозунгом «Он нас спасет от Конгресса зла» – под таким именем Мировой конгресс коллективных сознаний был теперь известен человечеству.
А тут еще и в экономике случился короткий подъем, когда президент заказал корпорациям оружие для намечающейся войны с Центральноазиатской конфедерацией, обвиненной в пропаганде коммунистической доктрины под прикрытием религиозных посылов поэта Кабира, а также в производстве и накоплении ядерного оружия с не ясными, но, безусловно, недобрыми целями.
Американцы, приученные противостоять мировому злу, дружно проголосовали за войну. Остальные страны из лагеря добра поддержали США, хоть и без особого энтузиазма. Ну и в качестве вишенки на торте выступила финальная резолюция президента: все жертвы лихорадки Западного Нила объявлялись героями борьбы за свободу человечества и награждались орденами. Также им полагалось бесплатное медицинское обслуживание и пожизненные выплаты по утрате трудоспособности.
Столь эффектный ход не мог не вызвать бурные аплодисменты. Вот только жаль, конгресс отказался выделить необходимые средства…
Куда важнее другое: популярнейшая ведущая выступала в телеэфире от собственного лица и цитировала «Локсли-холл» Теннисона, закончив свою речь волнующими строками:

Вот умолкли барабаны; стяги ратные легли
Пред Парламентом народов, Федерацией Земли .

Новое убежище

Не обладай Гарри таким острым чутьем к опасности, не будь он всегда настороже, подручные Граппо успешно выполнили бы свою задачу. Ведь здесь, в Трой-Хиллзе, не было у него никаких причин ожидать неприятностей.
Так, во всяком случае, утверждал Селлес, опекавший его сотрудник ФБР. Несколько дней назад он поселил Гарри в уютном пригородном доме на склоне холма, с видом на пригород Нью-Йорка Трой-Хиллз. Сюда его перевезли из Финикса, после того как подручным Граппо удалось невозможное – выяснить, куда спрятали Гарри по программе защиты свидетелей. Не помогла ни мощная охрана, ни сугубая секретность. Мафия прислала человека с коробкой от пиццы – трюк древний, как сама Сицилия, но довольно надежный.
В тот раз, в Финиксе, Гарри спасся благодаря своей паранойе. Да, пиццу он заказывал, но с анчоусами. Когда же узнал, что прислали пепероне, в голове ударил набат. Он хлопнул дверью перед носом у мальчишки-доставщика и кинулся на второй этаж за оружием. Только заскочил в спальню, как на крыльце рвануло, и домишко содрогнулся от конька до фундамента.
И вот теперь, в Трой-Хиллзе, под Нью-Йорком, в тысячах миль от Граппо, сидящего в калифорнийской федеральной тюрьме, Гарри снова ощутил: что-то неладно.
Была ночь, дождь мешался со снегом на лобовом стекле, и эта же каша подмерзала на черном петляющем асфальте, по которому Гарри ехал к вершине холма, к своему новому дому. В такое время дня и в такую погоду странно было бы увидеть грузовик, по серпантину одолевший холм и теперь с гребня спускающийся в сторону дома Гарри. Туда вел короткий отводок от 451-й трассы, но на этом опасном пути и днем-то редко увидишь фуру.
В обычной ситуации Гарри пробормотал бы в адрес водителя грузовика: «Откуда только берутся такие дурни?» – и выбросил бы его из головы. Но обычные ситуации для него остались в безоблачном прошлом.
Тучи над его головой сгустились два года назад, когда он встретился на допросе со следователем ФБР – первым из очень многих. В бизнес-империи Граппо Гарри подвизался главным бухгалтером. Платили там хорошо, и хотя он знал о масштабных махинациях на финансовой кухне, совесть от этого не страдала. Какое его дело, если он даже долю от прибыли не получает – просто наемный работник: что ему говорят, то и делает. Может, и были у Граппо криминальные предприятия, но Гарри такими вещами не интересовался – ему ведь с того никакой выгоды.
Однако первый же следователь быстро нашел изъяны в его логических построениях.
– Ну хорошо, Гарри, допустим, ты и правда чист. На свете всякое бывает. Да вот незадача: суд, скорее всего, тебе не поверит. Суд решит, что ты просто не мог не знать о махинациях. Ты ведь ими занимался непосредственно – не мог не заниматься, будучи главбухом. Гарри, получается, ты нарушал закон. И мы легко привлечем тебя к судебной ответственности. Например, за рэкет. Мы и самого Граппо за это посадили. В глазах закона ты виновен ничуть не меньше, чем он или любой из его подручных. Двадцать лет в федеральной тюряге – вот какая сладкая жизнь тебе светит, Гарри.
И Гарри почувствовал тогда: это не блеф. Да он и сам понимал в глубине души, что виновен в нарушении федерального законодательства. Просто те делишки, которые он помогал обтяпывать, не казались ему серьезными преступлениями. Да и платили главбуху хорошо, а премии так и вовсе были отличные. Деньги требовались постоянно. Надо же было содержать Майру и двух дочек. Потом Майра легла на операцию, девочки поступили в колледж. Дом взяли в ипотеку… Был ли у него вообще выбор?
Короче говоря, он согласился выступить государственным свидетелем и воспользоваться программой защиты свидетелей.
За убийство, рэкет и иные преступления Граппо получил три пожизненных срока без права на помилование. Правосудию удалось посадить его за решетку, но не удалось прекратить его деловую активность. В этом Гарри убедило первое же покушение на его жизнь.
После второго покушения Майра забрала дочерей и бросила его. Укрылась в Спокане, Вашингтон, якобы по безопасному адресу.
Федеральным агентам не удалось найти пресловутые счета Граппо, а тот имел к ним доступ через надежных помощников. Часть этих денег он потратил на попытку взорвать Гарри в Финиксе.
Но теперь, слава богу, хоть за Майру бояться не приходится. Теперь нужно спасать только собственную шкуру.
И вот Гарри здесь, в Трой-Хиллзе. Слышит, как грузовик перевалил через гребень и двинулся по его улице.
Казалось бы, что тут подозрительного?
Пережив два покушения в ситуациях, которые тоже отнюдь не выглядели подозрительными, вы не станете задавать таких дурацких вопросов.
Извилистая дорога проходила мимо дома, по ней ехал грузовик, и он, судя по шуму двигателя, набрал огромную скорость.
Гонять по такой опасной дороге – с чего бы вдруг?
Стоя у фасадного окна, Гарри увидел, как выше по холму фары освещают дорогу.
Может быть, это ровным счетом ничего не значит…
Но испытывать судьбу нельзя. Он поспешил в коридор, к чулану, – там дорожная сумка со всем необходимым для побега. Вторая точно такая же наверху, в спальне. Можно в любой момент схватить одну из них и выскочить из дома.
Еще он взял пальто и выбежал черным ходом на тесный задний дворик.
Уй, до чего холодно! Но не будешь же круглые сутки носить лыжный костюм.
Теперь через дырку в заборе – и по короткой тропке на соседнюю улицу.
Гарри был уже на тропинке, когда услышал, как врезался в дом грузовик, а еще спустя мгновенье грянул взрыв. Вокруг градом посыпались пылающие головешки. Беглец аж ослеп от вспышки, хоть и смотрел в противоположную сторону. Но через миг зрение вернулось.
А вот и улица. Тропа привела аккурат к приютившемуся меж деревьев дощатому гаражику. Его присутствие здесь повлияло на решение Гарри, когда тот выбирал себе убежище. Хорошо иметь транспортное средство на удалении от дома, когда до тебя снова доберутся убийцы.
Он торопливо нашарил в сумке дубликаты ключей от машины, а еще через минуту осторожно вывел ее на скользкую дорогу.
Руля, Гарри позвонил по сотовому Ричарду Селлесу, своему куратору из ФБР. Селлес очень встревожился, узнав о новой попытке покушения на жизнь Гарри. Несмотря на поздний час, он согласился встретиться в знакомой обоим закусочной возле Нортуэя.
Беглец туда добрался за двадцать минут, а вскоре появился и Селлес – высокий, темноволосый, холеный, как и все агенты ФБР, с которыми доводилось встречаться Гарри.
Агент пытался произнести заготовленную речь о том, что случилось нечто беспрецедентное, что раскрытие секретного убежища по программе защиты свидетелей само по себе немыслимо… Гарри смог перебить его только с третьей попытки.
– Понимаю, вы очень сожалеете и все такое, – сказал он, – но мне от ваших оправданий не легче. Говорил же: идет утечка информации. Куда бы я ни перебрался, кто-то сообщает об этом Граппо. У вас в конторе крот.
– Не обязательно, – возразил Селлес. – Мы все проверили и перепроверили. Если бы утечка была в программе, пострадали бы и другие свидетели. А достается только вам.
– Это не доказывает отсутствие крота.
– Не доказывает. Однако допускает воздействие извне. И эта версия, с учетом еще одного обстоятельства, мне кажется серьезной.
– Что за обстоятельство?
Селлес помешал ложечкой кофе и спросил:
– Насколько хорошо вы знаете Гарольда Граппо?
– Вместе в школе учились, – ответил Гарри. – Потом его забрали в армию, и несколько лет я о нем ничего не слышал. И вдруг звонок – Гарольд мне предлагает работу. Но вы же и так всё знаете, я эту историю тысячу раз пересказывал и вам, и другим агентам.
Селлеса раздраженный тон собеседника нисколько не смутил.
– А Граппо не упоминал при вас, чем он в армии занимался?
Гарри отрицательно покачал головой.
– Мы не были ни друзьями, ни даже приятелями. Просто он знал меня со школы. – Скривившись, Гарри добавил: – Вот и решил, что мне можно доверять.
Агент обдумал услышанное и спросил:
– Военную службу Граппо проходил в научном учреждении, которое изучало психические явления. Для вас это сюрприз?
– Конечно, – хмуро ответил Гарри. – И что, он в этих делах поднаторел?
– Нисколько. Граппо попал в подразделение, охранявшее специальную воинскую часть в Колорадо. Охранял ворота, следил за мониторами, проверял пропуска, не более того. Но при этом, как мы полагаем, держал глаза и уши открытыми. По-другому нам не объяснить случившееся с вами.
– Все-таки не пойму, к чему вы клоните.
– Мы считаем, что он вышел на «Дальновидение».
– Что еще за чертовщина? – спросил Гарри.
– «Дальновидение» – военная программа экспериментов с людьми, которые продемонстрировали способность ментально оказываться в тех ситуациях, в которых не могли оказаться физически. Идея заключалась в том, чтобы шпионить за некоторыми правительствами, в первую очередь за русским и восточногерманским, и узнавать их намерения.
Гарри подумал и снова покачал головой:
– Все-таки не понимаю.
– Кое-кто из этих дальновидящих давал очень неплохие результаты. Человек садится в темной комнате, погружается в транс и проецирует свое сознание в отдаленную географическую точку. Да, среди них были очень талантливые. Могли следить за действиями отдельно взятого человека на другом континенте. А что за психическая гимнастика им в этом помогала, мы так до сих пор и не разобрались.
Гарри хмурился – полученная информация никак не укладывалась в голове.
– По-вашему, со мной именно это происходит?
– Другой рабочей версии на сегодняшний день у нас нет.
– Она еще чем-нибудь подтверждается?
Селлес кивнул:
– Мы установили все телефонные номера, по которым Граппо звонил в течение последних двух лет. Несколько раз он разговаривал с Анной Фрид. Вам это имя говорит о чем-нибудь?
– Никогда о ней не слышал.
– Она была в числе самых перспективных дальновидящих, пока военные не бросили эту тему.
– И что, вы взяли в оборот эту женщину? – спросил Гарри.
– Со дня на день получим санкцию на наблюдение за ней.
– Ах, какая прелесть! – вспылил Гарри. – И пока вы будете дожидаться санкции на наблюдение, меня благополучно прикончат.
– Для вас подготовлено новое место. Там будет охрана. Поверьте, вы теперь в безопасности.
– Где она живет, эта ваша Анна Фрид?
– У нас нет против нее никаких улик. Гарри, мы не можем надавить на нее.
– А разве я прошу давить? Дайте только ее адрес.
– Но это же неэтично…
– А то, что происходит со мной, этично? Вот что, Селлес, или выкладывайте ее адрес, или конец нашему сотрудничеству. Если я не смогу повидаться с Анной Фрид и договориться с ней, я пойду разговаривать с Граппо, – может, из этого что-нибудь и выйдет.
– Граппо вас просто убьет.
– А чем, по-вашему, он занимается сейчас? Адрес!
Поколебавшись, Селлес сказал:
– Вы понимаете, что мы не допустим насилия?
– Какое еще насилие? Я всего лишь хочу побеседовать с женщиной.
Агент наконец решился. Вынул из внутреннего кармана пиджака листок бумаги, написал на нем что-то и вручил Гарри.
– Нью-Йорк, Согертис. Отсюда удобно добираться.
– Вот это очень кстати.
– Но все-таки было бы лучше, – сказал Селлес, – если бы вы доверили нам заняться этим.
– Сначала попробую сам, вдруг получится. Буду на связи.
Гарри вышел из закусочной. Через минуту он уже ехал в направлении Согертиса.

Когда Анна Фрид выходила из автобуса, короткий закат над зимней долиной Гудзона уже мерк и на западе в небе сгущалась серость.
– Хорошего вам вечера, мисс Фрид, – сказал водитель автобуса.
– И вам, Тони, – ответила Анна.
Автобус развернулся на кольце и поехал обратно в Согертис. С остановки Анна видела силуэт своего многоквартирного дома на фоне неба; уже горел свет кое-где в декоративных окнах. Обветшавшее кирпичное здание предназначалось под снос, а район – под реконструкцию. Анне эта перспектива совершенно не нравилась, но едва ли от нее что-то зависело.
Она ступила на широкую бетонную лестницу, ведущую к дому. Анна Фрид была маленькая и пухлая, на вид средних лет. Одевалась неброско: строгая длинная юбка, жакетка в тон, брошка – за версту можно узнать библиотекаршу, если бы не старая армейская куртка поверх.
Парадная запиралась редко, хотя сотрудники страховой компании постоянно упрекали за это Анну. Она вошла в дом, поднялась по лестничному маршу и длинным коридором добралась до своей квартирки. В гостиной включила свет – и перепугалась до смерти. Там в большом кресле напротив входной двери сидел мужчина. Вид замученный, в глазах настороженность.
Анна быстро пришла в себя.
– Здравствуйте, Гарри, – сказала она.
Она сняла куртку и повесила на крючок в тесной прихожей. Вошла в гостиную, села напротив Гарри на стул с высокой прямой спинкой.
Анна молчала, дожидаясь, когда он заговорит.
Гарри же словно лишился дара речи. Смотрел на Анну, шевеля губами и морща лоб, но не произносил ни звука. Наконец выговорил:
– А вот скажите, дамочка, каково оно в ощущениях – человека убить? Это же вы меня выслеживаете для Граппо?
– Вы были бы абсолютно правы, – кивнула Анна, – если бы я не прекратила этим заниматься два дня назад. Я вовсе не знала, что мистер Граппо намеревается вас убить, поскольку нанималась искать людей, уклоняющихся от уплаты долгов. Он уверял, что это обычная для коллекторского агентства процедура, если не считать парапсихологического аспекта. Хотел поэкспериментировать, по его словам. Вначале я не подозревала ничего криминального. Да и платили хорошо, а деньги мне нужны.
– И вы ничего не знали о суде над Граппо?
– Не знала, я такими вещами не интересуюсь. Гарри, я очень хорошо понимаю, в каком вы положении, но эту попытку читать мне морали нахожу нелепой. Насколько мне известно, у вас у самого репутация не в порядке.
Побагровев от возмущения, незваный гость привстал, и Анна приготовилась подвергнуться насилию. Но в следующий миг у Гарри поникли плечи, он снова опустился в кресло и закрыл лицо ладонями. Наконец выпрямился и сказал:
– Выходит, я покойник.
– Не по моей вине, – проговорила Анна. – Я больше не имею дел с Граппо. Как только поняла, чего он на самом деле хочет, так и отказалась продолжать. Вчера вечером я находилась в состоянии дальновидения. Мне известно, что ваш дом взорван.
– И вы видели, как я убегал?
– Совершенно верно.
– И как разговаривал с Селлесом, фэбээровцем?
Она кивнула.
– Вы знали, что я приду сюда поговорить?
– Допускала такую возможность.
– Но не пытались избежать этой встречи?
– Почему я должна прятаться? Совесть у меня чиста. Узнав, что ваша жизнь подвергается опасности, я сразу прекратила сотрудничать с мистером Граппо.
– Ладно, это уже кое-что, – сказал Гарри.
– На самом деле этого очень мало. Кроме меня, Граппо нанял минимум полдюжины дальновидящих. Вряд ли у кого-нибудь из них способности сравнимы с моими, но эти люди вас найдут.
Гарри долго сидел молча, наконец проговорил:
– Честно говоря, по дороге сюда я подумывал вас убить. Но не тревожьтесь, я этого не сделаю.
– Я и не тревожусь, – сказала Анна.
– Сейчас я уйду. – Гарри встал. – Спасибо за разговор. Я просто хотел узнать, что происходит.
– И куда вы теперь?
– Пожалуй, позвоню Селлесу, спрошу насчет очередного убежища. Будет, по крайней мере, бесплатное жилье и еда. Может, привыкну к мысли, что в одно прекрасное утро я не проснусь.
– Хорошо иметь реалистичный взгляд на вещи, – сказала Анна. – Но смириться с неизбежным никогда не поздно.
– Что предлагаете? Здесь остаться?
Анна отрицательно покачала головой:
– Я не в силах вам предложить никакой защиты. Дальновидящие найдут вас у меня в квартире с такой же легкостью, как в любой другой точке Земли.
– Стало быть, моя песенка спета, – понурился Гарри.
Анна встала и подошла к нему. Несколько секунд вглядывалась в лицо, потом вздохнула и произнесла:
– Хоть я и не считаю себя виноватой перед вами, но чувствую, что должна помочь.
Он впился в нее взглядом, ожидая продолжения.
– Где бы вы ни спрятались, вас найдут. Но это касается только Земли. Я знаю одно место, оно находится и на Земле, и не только. Вам надо добраться до него. Там Граппо и его люди не разыщут вас никогда.
– И что же это за место такое? – спросил Гарри. – Шангри-Ла?
– Что-то вроде, – ответила Анна.

Через полчаса, когда Гарри ушел из квартиры Анны, прекратился дождь и медленно, большущими хлопьями посыпался снег. Гарри включил дворники и пустился в путь. На этот раз при нем была карта автомобильных дорог штата Нью-Йорк – подарок Анны. Еще она дала свою серебряную брошку – по ее словам, вещица обязательно понадобится. Дорога на карте была отмечена жирным черным карандашом. Гарри ехал на север, к лесному парку Адирондак, а конкретно к тому месту, в чье существование не очень-то верил.
Но все равно надо туда попасть. Что еще остается делать?
Около Лэйк-Плэсида, у придорожной закусочной, он остановился. Похолодало, ветер дул порывами. Присев возле стойки, Гарри понял, что успел зверски проголодаться. Впервые в жизни он взял «особое лесорубское»: яичница, ветчина, картофельные оладьи, булочки с молочной подливкой. Насыщаясь, неосознанно сунул руку в карман и нащупал тяжелую серебряную брошь – единственное весомое напоминание о случившемся в течение последнего часа.
О том, что это не сон.
Наконец он с сожалением доел, расплатился и вернулся в машину. В закусочной Гарри не успел согреться. Сумка с необходимыми вещами – полезная штука, но надо было в Финиксе, когда комплектовался «набор выживания», подумать и о длиннополой зимней куртке с капюшоном, горных ботинках, теплой рубашке, толстом свитере, шерстяных носках и перчатках. Можно было на худой конец купить в закусочной спортивную фуфайку «Саранак-Лейк» – какое-никакое подспорье.
Через Кин он проехал с работающей на максимуме печкой, а потом свернул на шоссе, ведущее в О Сейбл Форкс. Пришлось снизить скорость: дорога была очень скользкой, снег валил все гуще; намечался настоящий буран. Впрочем, это и радовало Гарри – в такую непогоду люди Граппо доберутся до него не скоро. За тыл можно не беспокоиться. А вот о том, что ждет впереди, не хочется даже думать.
Он едва не пропустил поворот к горе Саут-Джей. Должно быть, ветром повалило указатель. Но сразу за поворотом, по описанию Анны, находится ферма с двумя большими силосными башнями; их-то Гарри заметил и вернулся задним ходом к развилке. Дальше пришлось двигаться очень медленно, машина скользила и вихляла на узкой разбитой грунтовке. Вот остался позади знак с грозным предупреждением: «ОПАСНО! ДОРОГА ЗАКРЫТА!» Тут разболталась цепь противоскольжения на заднем левом колесе, пришлось останавливаться и чинить. Дальше дорога быстро набирала крутизну, машина теперь вихляла просто страшно. Блистающий в лучах фар снег слепил, ветки хлестали по лобовому стеклу. Автомобиль переваливался с боку на бок, пугающе царапал днищем землю, колеса буксовали в глубоких колеях.
Гарри не оставляло ощущение, будто из лесу кто-то следит за ним, находясь совсем близко, сразу за пределом досягаемости фар. И причем следит с голодным интересом. Неприятно, конечно, но пусть уж это продолжается как можно дольше. Ведь недалек тот миг, когда Гарри оставит машину и дальше пойдет пешком.
Анна, напутствуя его, пыталась приободрить:
– Дорога опасная, но ничего сверхъестественного. Сверхъестественное начнется там, куда на машине уже не проехать.
– А потом что? – спросил Гарри.
– Для большинства людей – ничего. Просто гора Саут-Джей. Зимой там очень неуютно. Но у вас моя брошка, Страж ее почует и придет за вами.
– И что он со мной сделает?
– Доставит куда надо. Сами вы нипочем не доберетесь в Деревню.
– Почему бы вам не поехать со мной? – спросил Гарри. – Неужели нравится такая жизнь?
– Свой выбор я давным-давно сделала, как и моя сестра, – ответила Анна. – В общем, это все, чем я могу вам помочь. Надеюсь, сестра теперь не такая… непреклонная, как раньше. Вы в отчаянной ситуации. Может, на этот раз она поступится принципами.
– Как зовут вашу сестру?
– Там ее называют Дамой.
Гарри пытался разузнать побольше, особенно его интересовало, почему в эту Деревню нельзя проникнуть обычными путями, если она существует в нашем мире. Но Анна прекратила разговор:
– Я могу рассказывать часами. Вот только для вас лучший способ все понять – самому туда добраться.
Машину занесло в последний раз, и казалось, она, как живое существо, в панике силится найти опору. Через мгновение она свалилась в глубокую канаву.
Вот и кончилась легкая часть пути, если слово «легкая» здесь хоть в малейшей степени уместно. Гарри печально вздохнул, убедился, что брошь лежит в наружном кармане и можно ее быстро вынуть, на чем Анна настаивала особо. И выбрался на холод.
Гарри шел по дороге, теперь уже по колено в снегу, пока она не исчезла. В одной руке он нес сумку, в другой – трехбатареечный фонарь, но в ярком луче виднелся толь ко падающий снег – сплошная белая стена. Потом Гарри понял, что без фонаря даже лучше видно. Он погасил свет и продолжил путь, оступаясь, оскальзываясь, временами проваливаясь.
Спустя некоторое время он почувствовал: вблизи кто-то есть. Наблюдает со склона горы.
Гарри приостановился перевести дух. Снова включил фонарь, медленно описал им круг. Крикнул:
– Эй? Это Страж?
И услышал рычание – тихое, тяжелое, глухое. Низкий гортанный звук, исполненный угрозы. Страшно даже пред ставить глотку, способную исторгать такие звуки.
Гарри погасил и сунул в карман фонарь. Вынул брошку и, держа ее в вытянутой руке, осторожно повернулся кругом.
– Мне эту вещь дала Анна. Сказала, все будет в порядке…
Вроде он заметил справа силуэт. Огромная голова, заостренные уши, исполинский рост. Блеск, – должно быть, это глаза…
И тут вдруг грянул рев, до того оглушительный, до того злобный, что у Гарри душа ушла в пятки. Он оступился и рухнул, как от заряда тазера, и при этом больно подвернул ногу.
Над ним нависал кто-то огромный. Разинутая пасть, кошмарной величины и остроты зубы. Зверь. То ли волк, то ли обезьяна, то ли помесь того и другого. Гарри барахтался в снегу, в панике искал брошь и лепетал:
– Минуточку… дай мне минуточку… все будет в порядке…
Наконец пальцы сомкнулись на броши, и Гарри протянул ее в ковшике из ладоней, но Страж будто не заметил. Тварь выглядела взбешенной и одновременно растерянной.
«Анну ждал», – догадался Гарри.
– Она меня прислала! – выкрикнул он, хоть и знал, что зверь не поймет ни слова. – Велела идти сюда! Сказала, что все будет в порядке!..
Брошка снова выскользнула из замерзших пальцев. Гарри нашарил, попытался схватить – и понял, что зверь уже держит ее в зубах.
Через секунду Гарри очутился в могучих волосатых лапах, и его понесли по крутому, почти вертикальному склону – казалось, прямо в небо.
Он тотчас лишился чувств.
А следующее, что услышал, – это голоса. Они доносились откуда-то сверху. Появилось пламя факела.
– Кто это, Финн?
– Страж пришел, Ханс. И что-то нам принес.
– Это нехорошо, – явно встревожился Ханс. – Раньше такого не бывало. Нам, пожалуй, стоит посоветоваться с Дамой.
– Она, как всегда, путешествует, ты же знаешь. – Финн, судя по голосу, был старше Ханса. – Да и указания оставила вполне четкие. Кого бы Страж ни доставил, мы обязаны его принять.
– Да, но он держит свою ношу слишком низко. Мне не дотянуться.
– Тогда я попробую, – предложил Финн. – Держи меня за ноги.
Некоторое время Гарри слышал только раздраженное сопение Стража. Потом почувствовал, как его схватили за запястье, а секунду спустя – за второе.
– Держишь, Финн?
– Ага, держу крепко. Давай, потащили…
Чужие руки потянули Гарри кверху, но что-то пошло не так, и он едва не выскользнул. Его перехватили покрепче.
– Хорошенько меня держи, я сказал! – крикнул Финн.
А Ханс в ответ:
– Я же не знал, что ты так резко дернешь! Не бойся, не упущу.
И Гарри снова двинулся вверх. Вот он уже не чувствует теплую шкуру Стража. Его тащат по чему-то жесткому и неровному. Когда наконец чужие руки отпустили его, он вытянулся на огромном плоском камне.
Ханс, молодой, здоровенный, спросил:
– Брошка у тебя?
– Ну, уж ее-то я ни за что не упущу! – ответил Финн.
И Гарри снова отключился.
А придя в чувства, обнаружил, что лежит под легким одеялом на высокой деревянной кровати и под головой у него большие пуховые подушки. Комнату заливал золотистый дневной свет, пахло довольно приятно, хоть и непонятно чем. В соседней комнате пела молодая женщина.
Гарри осмотрелся – и диву дался. Он что, в пряничном домике? Кругом резьба по дереву: тут и симпатичные гномики, и довольно зловещие, будто топором тесанные истуканы… Языческие боги дремучих эпох?
Когда он зашевелился на кровати, сзади воскликнули:
– Ага, проснулся!
Это был Финн, круглолицый коротышка, с риском для жизни принявший Гарри из лап Стража.
Когда Финн встал со стула, оказалось, что росту в нем не больше четырех футов. Одет он был в нечто очень старомодное, зеленое с коричневым. Щеголял подтяжками и опять же доисторического фасона башмаками с серебряными пряжками. В зубах сжимал коротенькую глиняную трубку. Как будто на глазах у Гарри ожил не то ирландский, не то германский, не то скандинавский миф.
Из соседней комнаты вышел еще один мужчина. Гарри его смутно помнил, это был Ханс, здоровяк с квадратным спокойным лицом и пепельными волосами; на лбу у него была выстрижена прямая челка. По виду свойский парень, хоть и простоват.
– Хельке! – воскликнули мужчины хором. – Иди, посмотри, чужак проснулся!
И радостно захлопали друг друга по спинам. От товарищеского «поздравления» Финн едва не полетел с ног. «Вот как они тут развлекаются», – успел подумать Гарри, прежде чем вошла Хельке.
Ей нельзя было дать больше восемнадцати. Настоящая красавица, с длинными каштановыми локонами, прихваченными венком из диких цветов. А невинное выражение личика делало красоту и вовсе сногсшибательной.
– Ой, ты жив! – хлопнула в ладоши девушка. – Я так рада!
Тут все трое взялись за руки и пустились в пляс. А потом, треща без умолку, они окружили кровать.
– Выходит, от Стража все-таки есть прок, – сказал Ханс. – Он к нам, знаешь ли, почти не приходит. Держится в стороне от Деревни, не пускает сюда беду. Однако на сей раз подошел к самому парапету, что отделяет наш мир от чужого, и я сказал себе: «Гляди-ка, кого к нам принесло!» И сбегал за Хельке.
– В другой раз я бы с ним не пошла, – подхватила Хельке. – Ханс такой надоеда, все время норовит оторвать меня от рукоделия. Но тут по его лицу я сразу поняла: дело серьезное. И позвала Финна, он сапожник, живет в соседнем доме.
– Это просто ветхая лачужка, но мне в ней уютно, – пояснил Финн. – Сижу это я у камелька, в зубах трубка, на углях томится каша в чугунке, и тут вдруг прибегает Хельке, а она мне как дочка, – прибегает и говорит: «Ступай со мной сейчас же!» Ну, я и пошел. И увидел Стража: стоит на крутом уступе аккурат под парапетом и кого-то держит в руках. Протягивает это он свою ношу Хансу, а Ханс достать пытается, но руки-то коротковаты…
– Я сразу поняла, что принесли чужеземца, – сказала Хельке. – И решила: надо что-то делать, не то он замерзнет насмерть и Страж больше не придет.
– А я смекнул, как надо поступить, – продолжал Финн. – Велел Хансу держать себя за ноги, а сам свесился с парапета и хорошенько ухватился за чужака. Было ужас как скользко и опасно, но я сдюжил, сумел поднять. А еще брошку сберег, мне ведь известно, как Дама мечтает ее увидеть.
– И вот ты здесь! – воскликнула Хельке, глядя Гарри в лицо. – Живой и здоровый! Теперь жди, когда о тебе узнает Дама.
При упоминании Дамы все трое мигом посмурнели.
– Да, – вздохнул Финн, – придется доложить Даме, сразу по ее возвращении. Надеюсь, она не решит, что мы превысили полномочия.
– Ох, до чего же не хочется, чтобы она так подумала, – присоединился к нему Ханс.
– Вот бы позволила чужеземцу остаться с нами, – мечтательно проговорил Финн. – Я бы взял его в подмастерья, научил башмаки тачать.
– А я бы сделал из него лесоруба, – сказал Ханс.
Хельке грустно покачала головой:
– Вы же знаете закон: кто необходим, тот должен быть один.
Приуныли и мужчины. Затянулась пауза. Наконец Хельке произнесла:
– Ладно, все в руках Дамы. Ей и решать. А что можем сделать мы, так это оставить чужеземца в покое, пусть отдыхает. Я ему приготовлю вкусный куриный суп. Пусть набирается сил поскорее. Чужеземец, как тебя зовут-то?
– Гарри, – ответил Гарри.
Каждый повторил имя несколько раз, а Хельке потом добавила:
– До чего же необычно! – Она повернулась к Финну и Хансу: – Итак, Гарри отдыхает, я суп варю. А вы сможете навестить нашего гостя попозже.
Ханс, очень высокий и кряжистый, и Финн, почти кар лик, разулыбались и вышли из комнаты. Хельке склонилась над Гарри и поправила одеяло, и снова он поразился ее ослепительной красоте. Тут в кухне зашипело-заклокотало, и девушка с криком «Су-у-уп!» выскочила за дверь.
Гарри откинулся на большие подушки. Ему больше не было страшно, хотя он оставил надежду найти какой бы то ни было смысл в происходящем. Просто хотелось лежать и наслаждаться покоем. Эти трое – Хельке, Ханс и Финн – казались большими детьми. Или ярко размалеванными персонажами из книжки-раскраски для малышей. Но среди них ему нечего опасаться.
Сказочные персонажи… Была в этой мысли какая-то снисходительность. Он среди детей, играющих в героев сказок, – единственный взрослый, способный оценить их игру.
В тот же день, позднее, отведав наваристого куриного супа и вздремнув, Гарри с помощью Хельке выбрался на балкон и осмотрел сверху Деревню. И увидел нечто вроде диснеевской декорации для какой-нибудь альпийской фантазии: умилительно старомодные домики с островерхими крышами вписаны в извилистые мощеные улочки, люди ходят в исторических костюмах, повсюду яркие краски. Все это выглядело не совсем реально, и, возможно, именно в силу данного обстоятельства подействовало на Гарри умиротворяюще. Ему тут сразу понравилось. И не только потому, что альтернативой была смерть.
В тот вечер они с Хельке поели супу вдвоем. Зашел Финн – показать свое новое изделие, башмаки из ослепительно блестящей кожи, стачанные на самодельных колодках. Гарри был рад, ему маленький сапожник сразу пришелся по нраву. Чуть меньше он обрадовался появлению Ханса после ухода Финна – лесоруб слишком уж засиделся, пялясь телячьими глазами на Хельке.
Деревня ожидала возвращения со дня на день Дамы, но та объявилась лишь через неделю. Гарри за это время успел проникнуться нежными чувствами к Хельке. Паче того, она и сама влюбилась. Не могла и минутки выдержать без его общества. Они подолгу просиживали в гостиной, держались за руки и предавались наисмелейшим мечтам. Так что, когда прибыла Дама и позвала к себе Гарри, Хельке залилась слезами и ушла в свою спальню.
Дама жила в самой середке Деревни, в большом деревянном доме, очень изящном, расцвеченном в холодные белые, серые и голубые тона и обильно украшенном резьбой. Высокие окна были закрыты длинными белыми занавесками.
Хельке проводила Гарри до маленьких ворот, от которых вела к крыльцу дорожка, но дальше не пошла.
– Ты разве не со мной?
Отрицательно покачав головой, она объяснила:
– Мне не дозволено. Дама звала тебя, а не меня.
Гарри приблизился ко входу в особняк. Дверь отворилась сама. Чуть поколебавшись, он вошел. Коридор тонул во мраке, но в дальнем его конце было посветлее. Значит, туда и надо идти.
Свет привел его к лестнице. На втором этаже был еще коридор, а дальше зал.
Там в кресле с высокой прямой спинкой восседала Дама. Не юная, но и не старая. Гарри даже подумалось отчего-то, что у нее нет определенного возраста. Но она была худощавой и стройной. Волосы длинные, светлые; лицо овальное, чуть заостренное книзу. В руке она держала серебряную брошь.
– Тебе это дала моя сестра Анна, – сказала Дама. – Все ли у нее хорошо?
– Анна выглядит усталой, – ответил Гарри. – Может, жизнь не слишком задалась. Я предлагал идти со мной сюда, к тебе. Она отказалась.
Дама кивнула:
– Анна верна сделанному однажды выбору. Она решила до конца своих дней жить на Земле, а я предпочла остаться здесь.
– Тебя не затруднит объяснить, что значит «здесь»? – попросил Гарри.
– Нашу Деревню ты не отыщешь ни на одной карте. Это место находится вне всего того, что тебе известно.
– Ты намекаешь, что мы не на Земле?
– Мы на Земле, но это не твоя Земля. Эта Деревня приютилась в своем собственном кармашке пространства-времени. С твоей Земли сюда ходу нет. Только если Страж доставит, как это было с тобой.
Гарри едва мозги не вывихнул, пытаясь постичь услышанное.
– Но как это место вообще может существовать?
– Такие места, как Земля, существуют во многих планах бытия, и каждый надежно отграничен от остальных. Но при соблюдении определенных условий некоторые люди моей расы могут перемещаться из одного плана в другой. В этом и состоит предназначение нашего народа, туата де дадаан, – проживать в разных тайных уголках долгую жизнь вместе с людьми, которых мы приводим с собой.
– Должно быть, вы обрели великую власть, – сказал Гарри.
– Ее бы обрели на нашем месте люди. Но мы не такие. Туата не агрессивны и не амбициозны. У нас нет экспансионистских наклонностей. Мы живем по простым законам и по этим же законам защищаем тех, кто живет вместе с нами. Исключений не делается ни для кого. Моя сестра Анна отказалась от нашего образа жизни ради блеска и суеты, ради восторга и пафоса, ради буйства ощущений и сонма соблазнов – ради всей этой мишуры человеческого мира.
– Туата де дадаан, – задумчиво проговорил Гарри. – Кажется, я слышал раньше эти слова.
– Одно из названий, которыми нас наделила ваша раса. Еще мы известны как маленький народ, как фейри… имен у нас много. Мы живем на свете с незапамятных времен, но предпочитаем потайные уголки вроде этого – вдали от человеческого мира с его бесконечной суетой и глупостью.
– Меня бы такая жизнь вполне устроила, – проговорил Гарри.
– Сожалею, но столь трудный путь ты проделал напрасно, – сказала Дама. – Придется тебе оставить нас.
– Как же так?! – опешил Гарри. – Постой, я могу пригодиться.
– Это не обсуждается. Наш закон очень прост, и он неукоснительно соблюдается как здесь, в Деревне, так и во всех других местах, где правят туата. Этот закон гласит: кто необходим, тот должен быть один. У нас есть башмачник, лесоруб, вышивальщица, повар…
– А шеф-кондитер у вас имеется? Как насчет опытного дизайнера, чтобы в Деревне появились новые краски? Из деревьев я заметил только яблони и грецкий орех, – почему бы не интродуцировать другие породы? У меня много профессий, и здесь они были бы уникальными.
Дама рассмеялась:
– Весьма изобретательно! Да вот только изобретательности нам как раз и не нужно вовсе. Я сама решаю, что необходимо Деревне… вернее, решила давным-давно, и с тех пор все необходимое у нас есть. А без излишеств мы прекрасно обходимся. Так что собирайся в дорогу.
– Но знаешь ли, – замялся Гарри, – мы с Хельке… любим друг друга. Хотелось бы остаться с ней. Я ей нужен.
– Извини, но это невозможно.
– Так нечестно! – воскликнул Гарри.
В глазах Дамы появилась насмешка.
– Честность – понятие сугубо человеческое. Мы, туата, никогда не имели с ним дела. Наша вселенная не подчиняется моральным принципам, мы просто блюдем свои законы. А теперь, Гарри, не отнимай у меня время. Остаток дня можешь потратить на приготовления, а с наступлением утра изволь уйти отсюда, иначе я попрошу Стража тебя выпроводить.
Дама вручила ему брошь Анны:
– Забери. Она не помогла тебе получить мое позволение.

Хельке сидела в кухне, ждала возвращения Гарри. Сорвалась со стула, завидев его в дверях, кинулась на шею, поцеловала, потом еще раз, дольше и крепче, вздохнула и прижалась к нему. И на Гарри нахлынула волна нежности к этой прелестной девочке. Они целовались все чаще и страстнее и ласкали друг друга… Наконец Хельке отстранилась с явной неохотой:
– У нас еще будет для этого время. Много-много времени. Ведь я люблю тебя всем сердцем, о чудесный иноземец, вошедший нежданно-негаданно в мою жизнь! А сей час скажи, чем закончилась встреча с Дамой? Она, конечно же, над тобой сжалилась, над нами обоими, и подыскала тебе местечко в нашей Деревне. Немедленно подтверди, что это так, развей мои страхи.
– Ах, если б я мог! – повесил голову Гарри.
– Это что же, она отказала тебе в пристанище?
– Велела убираться завтра же поутру.
– А ты открыл ей правду о нашей любви?
– Конечно, – вздохнул Гарри. – А в ответ услышал: «Кто необходим, тот должен быть один».
Хельке отошла к креслу, села:
– Ну да, еще бы она не прогнала тебя! С чего бы вдруг Даме задаться вопросом, не разобьет ли она сердце маленькой Хельке? Ведь Хельке положено только работать иглой весь день напролет. Не влюбляться, ни в коем случае! Из года в год вышивать, вышивать, вышивать и держать язык за зубами.
И девичий ротик сложился в угрюмую скобку. Не сказать, что в этот момент она была такой же красивой, как прежде. Но вот Хельке выпрямилась, и в глазах появился решительный блеск.
– Это все ее законы, – объяснила девушка. – Надо же было придумать: по одному человеку на каждое ремесло, и ни в коем случае не больше. Каждый день одно и то же – и никаких новшеств. Все это хорошо, когда другая жизнь тебе неведома, но если ты познала любовь, если в твоей судьбе появился пришелец из внешнего мира, такой нелепый уклад более не может тебя устраивать!
– Послушай, я вовсе не хочу уходить, – сказал Гарри. – Как только вернусь в свой мир, мне конец.
Хельке рассеянно кивнула. Она сейчас не думала о Гарри, о его жизни и смерти, у нее другое было на уме. Ее собственная судьба, ее собственное счастье – которого она могла лишиться, едва обретя.

В Деревне все оставалось по-прежнему. Но это была только видимость. Ведь появилась идея. Даже за короткий срок пребывания Гарри изменилось многое. Очаровательная невинная девушка влюбилась в него, и от этого в ней произошли перемены, и не все – к лучшему. Гарри нравилось, что Хельке так нежна с ним, хотя порой она вела себя как капризный ребенок. Боготворящим ее Хансом она помыкала без зазрения совести, а тот выполнял любые прихоти красавицы как нечто само собой разумеющееся.
Ханс и сам уже не был прежним, хоть и трудно сказать, что именно в нем изменилось. По-новому, что ли, смотрел на Хельке? Какой-то иной интерес оживлял его обычно невыразительную физиономию, в лазоревых глазах угадывалась проснувшаяся похоть. А ей только того и надо: приказы так и сыпались на голову лесоруба. Ханс подчинялся охотно, но теперь сквозило в его поступках некое лукавство, так не вязавшееся с простецкой натурой. Словно он чего-то ждал – какого-то события, которое принесет ему удачу. Палец о палец не ударял, чтобы его приблизить, но свой интерес сознавал, и с каждым часом все отчетливей.
– Неправильно все устроено! – заявила Хельке. – Сколько мы себя помним, ничего нового в жизни не происходило, и это почиталось за благо. Но теперь мне ясно: так быть не должно. Теперь я влюбилась, и с этого момента разве может все идти как прежде? Уж лучше бы Финн не дотянулся до тебя со стены… Уж лучше бы ты сорвался в пропасть. Значит, в случившемся отчасти виноват Финн. И он за это должен заплатить.
– О чем ты? – растерялся Гарри.
– Не бери в голову, – велела ему Хельке. – Теперь я знаю, что необходимо сделать. Ложись в постель. Утро будет хлопотным.
Что она задумала? Спросить об этом Гарри не решился. Ему страсть как не хотелось покидать Деревню, а все остальное казалось маловажным. Не дай бог снова очутиться в снежных дебрях. Даже если придет Страж и поможет вернуться в цивилизованный мир, разве ждет там Гарри что-нибудь хорошее? Ну, добредет он до Элизабеттауна или Кина – и что дальше? Очень скоро его выследят дальновидящие.
У Хельке явно появился некий план. Но стоит ли выпытывать? Гарри решил, что ему вовсе не хочется это делать.

Он провел упоительную ночь в объятьях красавицы, на большой теплой постели. И все-таки утро прощания наступило уж слишком скоро. Хельке одевалась с видом мрачным и целеустремленным. Вместе с Хансом и Финном она повела Гарри через Деревню к стене, к тому месту, где Страж передал его с рук на руки Финну. Там уже собралась толпа зевак – это ведь выдающееся событие, когда кто-то покидает общину. Дамы среди них не было, чему Гарри нисколько не удивился – деревенские сборища она никогда не посещала.
Хельке отвела Ханса в сторонку и пошептала ему на ухо. У того на физиономии отразилось крайнее недоумение, но он согласно кивнул. И снова Гарри решил не спрашивать, что она затеяла.
Хельке обратилась к Финну:
– А давай ты покажешь всем, как вы с Хансом спасали чужеземца.
Толпа захлопала в ладоши, и Финн сказал:
– С превеликим удовольствием. Ну-ка, Ханс, бери меня за ноги, как тогда.
Удерживаемый сильными руками лесоруба, Финн свесился за парапет.
Жители сыпали восхищенными восклицаниями, глядя, как Ханс, краснея и напрягая мышцы, опускает друга к скале, что намного превышала все соседние горы.
И вот свисающий Финн вытянул руки книзу, туда, где не было на сей раз Стража, а была лишь мрачная бездна с острыми утесами.
– Все смотрят вниз? – спросила Хельке. – Отлично. А теперь я прошу всех вас посмотреть вверх. Что это я вижу там? Орла? Или это крылатый человек? Кто-нибудь сможет мне ответить?
Жители Деревни, все как один, задрали головы.
– Ханс, давай, – шепнула Хельке.
Лесоруб заморгал, ему понадобилась секунда-другая, чтобы перевести взгляд с неба, куда он тоже уставился, на Хельке.
– Действуй! – скомандовала она.
Ханс жутко скривился и разжал пальцы. Финн улетел вниз с долгим воплем.
– О боже! – вскричала Хельке. – Должно быть, у Ханса онемели руки. Что случилось, Ханс?
– Да вот это самое и случилось, – ответил здоровяк. – Руки у меня онемели. Не удержал я нашего дорогого Финна, нет его больше с нами.
Деревенские дружно зарыдали, принялись рвать на себе одежду.
– Однако, на наше счастье, – сказала им Хельке, – здесь есть Гарри. Еще вчера он был чужаком, но теперь все мы его знаем, это хороший человек, и, если Дама согласится, он займет место Финна, станет нашим сапожником, и все пойдет по-прежнему.
Предложение вызвало бурю восторга, и жители пустились в пляс, чем изрядно шокировали Гарри.
– Это и есть твой план? – шепотом спросил он Хельке.
– Да! А что, разве плохо вышло?
Гарри не знал, смеяться ему или плакать. Поэтому он лишь проговорил:
– Ну, если здесь такие фокусы в диковинку… может, никто и не заподозрит…
– А кто может заподозрить? Да и с чего бы?
Гарри промолчал. Но он понял: эти люди привыкли верить друг другу на слово, ни с того ни с сего искать тайные мотивы в чужих поступках они не станут. Требуется время, чтобы в их душах поселился червь сомнения, чтобы недоверчивость стала нормой.
Но что подумает о случившемся Дама?
Услышав на другой день, что она желает встретиться, Гарри явился немедленно. Он ожидал худшего, но вскоре понял, что расспросов о смерти Финна не будет.
– Как тебе известно, в Деревне произошло несчастье. Мы потеряли Финна, сапожника. Желаешь ли занять его место?
– О да, желаю всей душой.
– Быть по сему.
Так Гарри стал новым сапожником в Деревне, и очень скоро тамошняя жизнь вернулась в прежнюю колею.
Но ненадолго – пока Хельке не заявила, что хочет выйти замуж за Гарри.
Браки жителям Деревни доселе были неведомы, как и недоверие, и любовь, и смерть.
– Очередное новшество? – спросила Дама.
– Институт брака – дело благородное, – ответила Хельке. – Поскольку я влюблена в Гарри, необходимо создать семью.
– Интересно, что будет дальше, – вздохнула Дама.
– Даже вообразить не могу, – сказала Хельке.
– Зато я могу. И содрогаюсь, когда это делаю. Сколько себя помню, я в меру своих способностей оберегала Деревню. Но даже мне не по силам предотвратить приход новизны – до сих пор удавалось лишь отсрочить его. У нас еще не было свадеб, но они не запрещены, и я знаю, как надо их справлять.
Так что Гарри с Хельке поженились и отпраздновали это событие на славу.
И снова жизнь в Деревне потекла по-прежнему. Ну, не совсем по-прежнему. Кое-что изменилось до неузнаваемости. Например, вышивальщица и лесоруб теперь много времени проводили вдвоем, и не только днем, но и ночью. Их не смущало, что подумают люди. Да и кому было думать, кроме Гарри? Остальные жители Деревни не успели так сильно эволюционировать по части подозрительности.
Но в других отношениях жизнь основательно усложнилась. Вскоре к Даме явилась делегация, и возглавлявший ее селянин заявил:
– Мы хотим открыть торговлю с внешним миром.
– Но зачем это вам? – удивилась Дама.
– Чтобы служить новому принципу.
– О каком принципе речь?
– О стремлении получать выгоду, Дама.
– Гм… И когда же это стремление успело здесь появиться?
– Оно пришло вместе с Гарри и дало о себе знать вскоре после смерти, любви и женитьбы. Нам оно весьма по нраву, поскольку подразумевает владение многими вещами.
– Конечно, я бы вам не советовала, – вздохнула Дама, – но если настаиваете…
– Настаиваем, при всем уважении к вам.
– Я подумаю, – пообещала Дама.
И Гарри понял, что вскоре она уступит. И будет все больше и больше новшеств. Он принял участие, пусть и самое пассивное, в затее Хельке, а значит, на нем лежит вина за перемены, как и на его жене. Выигран миг безопасности, но из жизни ушло очарование, которое делало ее, эту жизнь, стоящей.
В Деревне появились и другие чужеземцы. С позволения Дамы староста организовал короткие экскурсии для избранных гостей с Земли, как правило для богачей.
Очень скоро Гарри понял, что деревенские непременно наладят самые тесные связи с внешним миром. Вот уже построен горнолыжный подъемник, открылись лавки с сувенирными гномами и фарфоровыми статуэтками, очень похожими на Финна – его теперь чествовали как основателя Деревни.
«До чего же быстро тут все изменилось», – размышлял Гарри, сидя в тесной горнице, крутя в руках брошь Анны и слушая, как наверху, в спальне, хихикают Хельке и Ханс.
Но при всем при том он жив. Разве не это главное, разве не спасения ради он забрался сюда? Все остальное – пустяки по сравнению с этим…
Или не пустяки?
Гарри хмурился. Ему казалось, упущено нечто важное – вот мелькнуло перед глазами и пропало без следа. А он даже и не понял, что это было.
Он раздраженно потряс головой. В городе появились чужие. Неизвестно, что это за люди, какие мотивы ими движут. Тут уже небезопасно. Пора искать новое убежище.
Вот только где?

Доктор, способный помочь

Я шагаю по нью-йоркской улице. И вдруг, неизвестно с какой стати, оказываюсь на грязном проселке.
Впереди город, множество каменных – в том числе даже мраморных – домиков сгрудилось на склоне холма.
По дороге идет много людей. С виду крестьяне, одеты во что-то вроде халатов, распахнутых и приспущенных на плечах, потому что жарко. Хотя, кажется, уже вечереет. Люди все загорелые, кожа оливково-смуглая, в руках то ли посохи, то ли длинные дубины. Кое-кто гонит коз. Их меканье – самый громкий звук в окрестности.
И что ж мне делать?
Я схожу с дороги и усаживаюсь на валун пораскинуть мозгами. Честно говоря, мне страшно до дрожи. И что же такое со мной приключилось?
Только что я был на углу Вест-Энд-авеню и Девяносто шестой улицы. И вдруг стою на холмистой равнине и вижу явно древний город, россыпь каменных коробочек на склоне горы.
«Тото, мне кажется, мы больше не в Канзасе», – думаю я.
Правда, песика Тото со мной как раз и нет.
Я один-одинешенек, на мне овчинная безрукавка, вместо кроссовок «Найк» – кожаные сандалии. Из прежней одежды ничего не осталось, бумажника тоже нет, но на кожаном ремешке с шеи свисает кошель.
Открываю его и вижу несколько разнокалиберных, неправильной формы монет. Вроде на них греческие буквы.
Тут я решаю, что случайно проскочил через портал в прошлое.
Почему я, а не кто-то другой? Мысли так и скачут, и ничего толком не придумывается. Может, у меня уникальная группа крови, а мне про то и не сказали в больнице на Пятой авеню? Или особое устройство мозга? Да черт его знает, в общем.
И спросить-то некого. По дороге бредут типы, одетые вроде меня, кое-кто с ослом в поводу. Гонят коз.
Не помню точно, что же я делал перед тем, как случилась эта катавасия. Наверное, в метро спускался.
Само собой, у меня шок. Может, я и не понимаю сам, что говорю, но уж поверьте: не вру. Что вижу, то и описываю.
Я нахожусь в прошлом. И, что самое скверное, не пред ставляю себе, что тут можно сделать, чем себе помочь.
Представьте ситуацию: является к вам бог или демон и говорит: «Слушай, парень, мы дарим тебе в яви самую заветную мечту человечества – свободно путешествовать по далеким эпохам, по нашему расчудесному прошлому». А кто-то рангом пониже деловито прибавляет: «Мы обо всем позаботились: ты теперь владеешь местным языком, одет по тогдашней моде и имеешь горсть монеток, чтобы пропустить рюмочку-другую».
Как бы вы на такое отреагировали?
Раньше я бы рассыпался в благодарностях: вот же счастье привалило! Но то раньше. А теперь я вижу, что действительность нисколько не соответствует воображаемым картинкам.
Встаю, иду в город. Слышу за спиной крик:
– Эй, путешественник, подожди!
Я оборачиваюсь. Ко мне спешит запыхавшийся толстячок в овчинной безрукавке и сандалиях.
– Ты впервые здесь? – спрашивает он.
Я киваю.
– И направляешься в Коринф? – Он указывает на город впереди.
– Ну, допустим, и что? – спрашиваю я.
– Так ты же не отсюда.
– Да.
– Значит, тебе нужно место, чтобы переночевать.
– Гм… – мычу я.
– Ты уже нашел ночлег?
Я отрицательно качаю головой.
– Значит, сегодня твой счастливый день! Я помогу тебе!
Я, конечно, не сомневаюсь, что встретил на дороге мошенника, но очень хочется с кем-нибудь поговорить. Правда, говорить приходится мало, я в основном киваю на его тарахтение – что его нисколько не смущает. Он рассказывает про «Мистерии Гермеса», у которых имеются храмы по всей Греции. Все прилично, в рамках главной здешней религии, каковая состоит в почитании олимпийских богов и вождя их Зевса. Ведь Гермес – тоже обитатель Олимпа.
– Присоединиться к «Мистериям» стоит совсем недорого, – уверяет мой новый знакомец. – А взамен жрецы дадут тебе ночлег в любом храме страны.
По мне, это смахивает на рекламу членства в клубе «Элкс». Мол, вступи, и сможешь ночевать в любом приюте «Элкс» по всем Штатам. Просто мечта бродяги.
Я киваю.
– В Коринфе главный храм рядышком с рынком. Удобно для дел!
Я киваю снова. Похоже, эти «Мистерии» – клуб не из последних.
Как отделаться от агента «Мистерий», я не знаю, а он ковыляет рядом. К тому же мне и вправду требуется ночлег.
Пилас – так он себя назвал – приглашает на постоялый двор, обещает угостить миской чечевицы. Я соглашаюсь. Это заведение невысокого пошиба – наверное, древний эквивалент нашего кафе для водителей-дальнобойщиков. У Пиласа при себе снасть для еды. И я, заглянув в свой кошель, обнаруживаю деревянную ложку.
Все-таки здорово побывать в Древней Греции! Если бы я не нервничал так, размышляя о том, что меня ждет, обязательно расспросил бы о Платоне и Аристотеле. Выведал бы, как их найти. Но я не задаю таких вопросов, потому что не считаю себя туристом.
Пилас все трещит и трещит о выгодах членства в «Мистериях». Он находит для меня местечко в портике храма Гермеса.
Но плату взять не успевает – я исчезаю до его пробуждения. Не убегаю, как несостоятельный должник. Просто я просыпаюсь уже в другом месте.
В городе, выстроенном из дерева и камня, с широкими мощеными улицами. На площади впереди виднеется церковь в византийском стиле.
На мне балахон из грубой материи вроде халата, на ногах какие-то лыковые корзинки.
Вокруг много народу. На площади толчея. Большинство мужчин бородатые, многие в меховых шапках. Небо над головой серое, ветер ледяной.
Большого ума не надо, чтобы понять: я в России. Люди вокруг говорят на языке, похожем на русский. Я его понимаю. Кажется, я только его и понимаю сейчас – как вчера понимал греческий.
Точно, я попал в Россию. И не в сегодняшнюю – машин не видно. Только лошади и повозки.
Так, нужно держаться потише, не привлекать к себе внимания. Лучше найти самый дешевый постоялый двор, купить миску борща с ломтем хлеба и дотянуть до ночи – а завтра, глядишь, окажусь где-нибудь еще.
Кто бы – или что бы – меня ни бросал по временам, он это сделал уже дважды. Есть надежда, что сделает и в третий раз.
Увы, я слишком сильно задумался о том, чтобы избежать неприятностей, – и сам напросился. Не заметив, шагаю прямо наперерез конному офицеру.
Шарахаюсь в сторону – и лошадь шарахается в ту же. Я точно угодил бы под копыта, если бы офицер не осадил кобылу.
Военный спешивается, подходит и глядит свирепо:
– Ослеп? Чего прешь под лошадь?
Я, понурившись, бормочу извинения.
– Такой растяпа долго в Петербурге не протянет! Откуда ты?
– Из Одессы, – мямлю первое пришедшее на ум название.
– Откуда? Что-то выговор не похож. А ну, подорожную и паспорт сюда!
Сердце мое уходит в пятки. Офицер такой роскошный и грозный. Молодой еще – чуть за тридцать. Форма в облипку, все синее, красное, шитье золотое. Усы черные к подбородку свисают.
– Ну? – говорит он угрожающе.
Я гляжу в свою суму. Бумаг там нет, только пригоршня копеек. Как раз на обед и ночлег – если бы не рассеянность.
Надо импровизировать.
– Украли у меня, – лепечу растерянно. – Я на постоялом дворе был, вот и стибрили…
Глаза у офицера голубые и безжалостные.
– Нет бумаг?
– Никак нет, ваше благородие! Я ж работу пришел искать. Я и мухи не обижу…
Мои заверения в безобидности только усугубляют подозрения.
– Мухи он не обидит, надо же, – хмыкает офицер. Затем прикрикивает на кобылу, не желающую спокойно стоять: – Сонька, цыц! – А для меня добавляет: – Сейчас с тобой разберутся как следует.
Вокруг нас уже собралась небольшая толпа. Офицер осматривается. Из толпы выступает длинный тощий человек в черной шинели:
– Господин капитан, позвольте осведомиться, в чем дело?
– У этого субъекта бумаг нет. Говорит, из Одессы – а выговор не тот. Одет как нищий крестьянин, а не похож.
– В самом деле? – удивляется тощий и машет рукой.
Ко мне подступают двое в черных шинелях. Толпа тут же теряет интерес и быстро расходится.
А я оказываюсь в знаменитой петербургской тюрьме, в Петропавловской крепости.
Черношинельники ведут меня сквозь несколько ворот. Из угрюмого разговора конвоиров я понимаю, что направляюсь к Трубецкому бастиону, выходящему на Неву. Меня радуют известием, что там сидел Бакунин, а до него – Кропоткин.
Я спрашиваю, за что меня арестовали, но не получаю ответа. Человек в шинели лишь ворчит, что со временем я узнаю.
Охранник отпирает железную дверь, впускает нас в коридор. Там ряды дверей по обеим сторонам, рядом печки, обогревающие камеры.
Меня запихивают в камеру, и я оказываюсь один в просторной комнате, футов десять на пятнадцать, жарко натопленной. Свет льется сквозь забранное железной решеткой окошко, похожее на тоннель в толстенной крепостной стене. Футах в двадцати за ним – другая стена. Над ней серое небо Петербурга.
Я присаживаюсь на койку, полный отчаяния. Похоже, офицер счел меня подрывным элементом. Кто бы ни хозяйничал в России, такое подозрение не предвещает ничего хорошего.
Час с небольшим спустя бородатый охранник, одетый в мешковатый темный мундир, приносит мне чернильницу, бумагу и перо и советует написать чистосердечное признание, если я надеюсь на милость властей.
Что писать, я не знаю. Правда бы смотрелась невероятней, чем похождения барона Мюнхаузена. Конечно, от меня ждут признаний в политических злодействах. Но я ничего не знаю о политике того периода. Наверное, еще не было Первой мировой войны. И никто не поверит, что я верный слуга царю.
В совершеннейшем отчаянии я ложусь на железную койку. И вопреки удушающей жаре засыпаю. А просыпаюсь совсем в другом месте.
Интересно, что никакого особого ощущения я в момент переноса не испытал. Вот я лежу в каземате Петропавловской крепости, в России, скорее всего, где-то на рубеже девятнадцатого и двадцатого веков – и вот стою на городской улице, а рядом несутся автомобили.
Автомобили!
Я снова в современности.
Голова идет кругом от внезапной смены обстановки, перед глазами все плывет. Я опираюсь о стену дома, чтобы не упасть.
Наверное, коп стоял неподалеку и за мной наблюдал. Увидел, что мне нехорошо, подошел и спросил:
– Эй, приятель, ты в порядке?
– Да, в порядке. Но только…
– Что «только»?
Вроде не злой. Сочувствующий коп. Само собой, я хочу узнать только одно. Это ведь вполне естественное, совершенно логичное желание. И недолго думая выпаливаю:
– А который сейчас год?
Понимаете, знать, в каком ты времени, куда важнее, чем знать, в каком ты месте. Если определить эпоху, считайте, полдела сделано. Уже понятно, как реагировать.
Но такой вопрос обязательно покажется странным.
Коп не отвечает и расспрашивает меня сам. Где живу, я не могу ответить, как и объяснить, кто я такой. В карманах моего костюмчика из жатого ситца обнаруживается пятидолларовая купюра – и ничего больше.
– Так откуда же вы явились? – спрашивает коп с неприкрытым подозрением.
– Последняя моя остановка была в Санкт-Петербурге.
– Санкт-Петербург, Флорида?
– Санкт-Петербург, Россия. И насколько я могу судить, вблизи года одна тысяча девятисотого от Рождества Христова. Но я не историк, так что за точность не поручусь.
Он свирепо пялится на меня. Наверное, не стоило говорить про Россию. Я же не пытался на него впечатление произвести, честное слово. Я сочувствия искал, помощи. Это ведь не преступление, правда? Но коп сделался совсем уж подозрительным. Требует удостоверение личности или права – а у меня нет ничего. Думаю, полицейский посчитал меня психом.
– Откуда ты родом? – вопрошает он.
– Не знаю. Хотя постойте, знаю. Из Нью-Йорка. Из города, похожего на этот.
– Пойдешь со мной, – заключает он. – Я знаю хорошее место, где ты сможешь с комфортом провести ночь. И не одну. Говоришь, в последний раз останавливался в Санкт-Петербурге, в России? Уверен, здесь тебе понравится больше.
Он ведет меня – практически силой – через несколько кварталов к большому серому зданию, похожему на больницу. Клерк в приемном покое делает запись о моем прибытии. Несколько медиков прикатывают кресло на колесиках, пристегивают меня ремнями и везут по коридору. Я оказываюсь в комнате с кроватью, двумя стульями и конторкой. Там меня отстегивают и просят сесть на стул.
Я встаю, подхожу к двери и дергаю за ручку.
Заперто.
Сажусь и велю себе успокоиться. Ведь правда, как бы они ни старались меня тут запереть, наверняка я очень скоро окажусь в другом месте? Судя по уже происходившему, это через день или два. Если ничего не изменится, я ночью перенесусь в иное время и встречусь с новыми бедами.
Час уходит за часом. Я и вздремнул уже, сидя на стуле. Внезапно дверь отворяется, я вижу высокого мужчину чуть за сорок, с темными курчавыми волосами, в длинном белом халате. На шее болтается стетоскоп, под мышкой блокнот для записей с металлическим кантом. На груди пластиковый жетон с надписью: «Др. Ирвин Шварц, доктор медицины и философии».
– Доброе утро! – говорит он. – В вашей истории, кажется, забыли проставить имя.
– Я Джонатан Вайс.
– Мистер Вайс, как настроение?
– Меня же заперли тут!
– Да, конечно. Но могу я поинтересоваться вашим… гм… самочувствием?
– Я нормально дышу, живу и могу думать. Но, честно говоря, я весь не тут.
К блокноту прикреплена шариковая ручка. Доктор хватает ее, записывает, смотрит на меня пытливо, задумчиво.
– Какое любопытное выражение: «весь не тут». Вас не затруднит пояснить?
Я смотрю на него – тоже пытливо. Лицо угловатое, честное. Ухоженная темная бородка. Симпатичный, деликатный, интеллигентный. Может, рассказать ему?
– Сегодня у меня трудный день, – решаюсь я.
– Вот как? – Он делает пометку в блокноте. – И что же это за трудности?
– Я только сейчас прибыл в город.
– На поезде? На самолете?
– Ничего подобного. Я просто появился. Проще говоря, недавно я открываю глаза и вижу, что очутился в незнакомом месте, в вашем городе. Меня допросил полицейский и, должно быть, решил, что я веду себя странно. Потому и привел сюда.
– Хорошо, я позволю себе пару прямых вопросов. Скажите, вы просто открыли глаза и обнаружили себя здесь? Где же вы были вчера вечером?
– Думаю, в Петербурге, в России, на стыке девятнадцатого и двадцатого столетий. А до того – в Древней Греции, близ трехсотого года до нашей эры. Хотя не уверен, я не специалист в этих делах. Греческие буквы едва различаю. Думаю, я побывал в постгомеровской Греции, но точно в доплатоновской.
– Древняя Греция, говорите… А откуда вы про нее узнали? Кино посмотрели или в книжке вычитали?
– Да вовсе нет! Я же рассказываю о том, что со мной на самом деле произошло!
Звенит звонок, на стене зажигается зеленая лампа. Доктор Шварц захлопывает блокнот:
– К сожалению, у меня срочные дела. Хотелось бы немного позже поговорить с вами еще. Надеюсь, вы не против? Возможно, я способен помочь с объяснением вашего удивительного случая.
Я пожимаю плечами:
– Конечно. Похоже, я тут надолго.
– До скорого. – И доктор Шварц удаляется.
Честное слово, я нечасто рассказываю людям, что со мной произошло на самом деле. Они думают, что я сумасшедший, и торопятся посадить под замок.
Конечно, я всего лишь человек, притом не слишком образованный. Не могу доказать, что на самом деле был там и сям, не могу предоставить историкам детали, – мол, вот так оно обстояло в Вавилоне, Риме или халдейском Уре. Но почему-то я всегда наблюдаю достопримечательности, а не обычные, ничем не выдающиеся места.
Честно говоря, меня сильно тревожит, почему я постоянно оказываюсь именно в знаменитых краях. Меня заносит в Рим, а не в Пизу, в Лондон, а не в Бирмингем, в Нью-Йорк, а не на Белые равнины. Почему? Ведь на земле всегда было гораздо больше темных медвежьих дыр, чем популярных городов и пейзажей. Отчего же меня непременно бросает в исторически известные места? Может, я их сам как-то выбираю? Или здесь другие принципы работают? Да, рассуждать можно сколько угодно – наверняка все равно не узнаешь.
Когда доктор Шварц возвращается, я рассказываю ему об этом.
– Прямого и простого ответа я не дам, – говорит он. – Алгоритм перемещений неочевиден. Но я могу сказать кое-что о причине ваших неприятностей. Пространственно-временная дислокация, получившая название «синдром Дженкинса – Штайнера», сейчас у всех на слуху, чему немало способствовала публикация весьма авторитетной работы Дженкинса и Штайнера о дислокации. Однако это явление редкое, и обычно его принимают за расстройства психики другого рода. Синдром многократно упомянут в литературе. Каспар Хаузер, дикий мальчик из Аверона, британский дипломат Бенджамин Батерст… «Семь отроков эфесских» были бы отличным ранним примером, но, увы, их история сугубо легендарна, и в наш список ее включать нельзя. Забавен случай так называемого человека с Марса, бродившего по улицам Москвы в начале двадцатого столетия. О нем писали в газетах, даже фотографировали. Человека с Марса посчитали мошенником, грубой фальшивкой, но время показало: то был действительный, прекрасно документированный случай появления человека – а вернее, гуманоидного существа, – страдающего от так называемого чужеродного синдрома Дженкинса – Штайнера, разновидность «А». Я мог бы долго рассказывать о прецедентах, но, возможно, вы предпочтете сами просмотреть наши материалы.
– Обязательно! – заверяю я. – Но, скажите, есть ли способ излечиться от синдрома Дженкинса – Штайнера? Хоть мой случай, безусловно, очень интересный, я уже сыт по горло. Устал болтаться по странам и столетиям, редко оставаясь на одном месте дольше чем на день. Устал не иметь друзей, жены, семьи, работы, доходов, даже увлечений. Я буквально ничего не могу!
– Вы хотите избавиться от синдрома Дженкинса – Штайнера?
– Всем сердцем!
– Какая ирония. Иные люди отдали бы что угодно за такие возможности. Путешествие во времени – старейшая мечта человечества. Но если вы в самом деле готовы…
– Да!!!
– Тогда позволю себе вас обнадежить. Ваш случай вполне излечим. Нынешний прогресс в темпорально-гуманитарной инженерии поистине удивителен. И если вы тверды в своем решении…
– Я тверд!!!
Договорить доктор Шварц не успевает. Дверь с грохотом распахнулась, вбегают двое смуглых мужчин в белых шортах и теннисках, за ними медсестра, тоже в белом.
– Вот он! – кричит медсестра.
Смуглые медбратья подступают, и я сжимаюсь. Но хватают не меня, а доктора Шварца. Тот обмякает в их руках, словно тряпичная кукла.
– Мистер Лепски! – восклицает медсестра укоризненно. – Вы же обещали, что не будете так делать! Но украли блокнот и халат доктора Шварца и теперь выдаете себя за врача!
– Это я-то выдаю себя за врача?! – возмущенно кричит фальшивый Шварц. – Подождите, я еще пожалуюсь властям, как вы со мной обращаетесь! Там, откуда я прибыл, я светило медицины, у меня лицензия и практика! Сестра, этот человек страдает от синдрома Дженкинса – Штайнера, и я требую…
– Отведите его в блок «Б», – приказывает сестра, и санитары тащат прочь Шварца – или как его там.
– Сестра, пожалуйста! – молю я. – Мне необходимо поговорить с этим человеком. Он обладает знаниями, крайне важными для меня!
– Чем Лепски действительно обладает, так это умением пудрить людям мозги, – возражает медсестра. – Вы сможете с ним встретиться в общей комнате, в позволенное время, – если, конечно, он будет вести себя хорошо.

Я ждал встречи с нетерпением. Но, конечно же, встретиться с Лепски не успел.
Меня перебросило снова.

Жажда

Я жажду тебя, словно небо – от солнца щедрот.
Я жажду тебя, как волна – серебристой луны.
Так стали отточенной кожа оленья ждет,
И души пропащие жажды спасенья полны.

Дженис Иен. Жажда 
Я сидела в лохани у окна. Жаркий летний день тянулся медленно, казалось, ему не будет конца. Под окном в маленьком палисаднике увядали цветы. В полумраке гостиной паук оплетал паутиной угол, двигаясь едва заметно. От жары клонило в сон, вода в жестяной лохани давно потеряла свою прохладу.
На поле возле дома ребята играли с мячом. Как только сил хватает в этакую жару! Однако мне тоже захотелось поиграть.
Высунувшись из окна, я крикнула:
– Бросайте мне мяч!
Конечно же, никто и ухом не повел. Правильно, кому нужна толстая русалка. Им ведь невдомек, что в океане без жировой прослойки никак не обойтись, до того там холодно. Во всяком случае, так говорят. В жизни не видала океана, и боюсь, никогда не увижу. Он далеко отсюда – миль сто, а то и больше к востоку. Реки и той не видела. Вообще не видела ничего, кроме пыльного захолустного городка Пайни-Бьют в Северной Каролине. Здесь поблизости есть речушка, но Мэг меня туда не берет, всякий раз под благовидным предлогом отказывает. Думаю, она меня по-своему любит, потому и не хочет отпускать.
В этом городке русалкой быть несладко. Нет даже бассейна, чтобы потренироваться, хотя мне говорили, что я способная.
В те дни я только и мечтала, что об океане. А еще о том, чтобы сбежать отсюда, добраться до моря и там разыскать таких, как я.
Случись мне пожаловаться на тяжкую русалочью долю, Мэг, мачеха, неизменно отвечала, что нужно терпеть и благодарить Господа за его благодеяния. Не знаю, чем Он меня облагодетельствовал, кроме жабр и хвоста, от которых на суше никакого толку. Но Мэг говорит, что таков Божественный замысел, мол, придет время, и его суть откроется.
Раньше Мэг работала в Вудс-Холе, в океанографическом институте, пока огненные смерчи шестьдесят второго года не вынудили ее возвратиться на родину в Северную Каролину. Здесь она ударилась в религию, и даже череда новых катастроф, обрушившихся на страну, не поколебала ее убеждений.
Когда-то давным-давно она свято верила, что наука спасет человечество, но теперь возлагала надежды целиком и полностью на Всевышнего.
Душевной Мэг не назовешь, но иногда она была добрая. Однажды рассказала, как во времена незапамятные люди завидовали русалкам. По мне, завидовать тут нечему, и уж точно не в Пайни-Бьюте, а других мест я не знаю.
Все думаю, почему Эллисон и Грег, мои настоящие родители, позволили ученым сотворить со мной такое. Это ведь жестоко! Наверное, сказали: «Валяйте, сделайте из нее русалку, они сейчас в моде». Потом в Новой Англии разразилась эпидемия оспы, и они умерли, оставив меня на попечении Мэг, которая вместе с Лэсом переехала в этот тоскливый городишко вдали от моря.
Как оказалось, тот жаркий летний полдень, когда я смотрела футбол, ознаменовал новую катастрофу.
Вскоре пошел дождь. Сильный, с громом и молнией. Лил весь день, всю ночь и еще двое суток кряду. Настоящий летний ураган. Зародился он, похоже, в южных широтах, затем покрутился над Саргассовым морем, разошелся как следует и двинулся к побережью, на сушу, постепенно добравшись и до Пайни-Бьюта.
Все ринулись укреплять дамбы, защищавшие нашу низину. Тогда-то и случилась беда.
Меня оставили дома одну. Конечно, какой прок от русалки? Внезапно грянул выстрел. Потом дверь распахнулась, и в комнату ввалилась компания мужчин. Человек пять-шесть, неместные. Зловещей наружности, небритые, одежда в лохмотьях. Чужаки ворвались с винтовками, стряхивая воду с длинных сальных волос. Заметив меня, сгрудились вокруг.
– Так, и кто у нас тут? – ухмыльнулся один.
Другой заглянул в лохань:
– Глянь, у нее рыбий хвост. Будь я проклят, да это же русалка!
Они обменялись непонятными шутками, потом кто-то спросил:
– И чего с ней делать?
– Отвезем в Роли и продадим!
– Много за нее не выручишь. Уродцев сейчас полно кругом.
– Она же наполовину рыба! Вываляем в муке и зажарим.
– Лучше заберем с собой. Всадникам Дэвиса пора поразвлечься.
Я плакала, умоляла, но бандиты со смехом и непонятными шутками вытащили меня из лохани. Снаружи их поджидали другие, верхом на лошадях. Меня всучили од ному из конных.
– Кто это? – спросил бородач постарше, в надвинутой на лицо шляпе.
Штанина его комбинезона насквозь пропиталась кровью.
– Русалка, кэп!
– На кой черт она нам?
– Ребята хотят порезвиться. На следующем привале и начнем.
Вожак нахмурился:
– Совсем сдурели? За нами охотится половина национальной гвардии, а вам лишь бы девки.
– Мы же люди, кэп, потребности имеем. Да и потом, кто станет нас искать в такой дождь?
Кэп, судя по виду, был человеком серьезным. Казалось, он вот-вот велит подручным меня отпустить, но, верно, решил не портить отношения, тем более что был ранен в ногу. Любитель поразвлечься не собирался сдавать позиций и в случае отказа запросто мог учинить драку.
– Еду раздобыли? – изрек наконец главарь.
– Мешок кукурузы и пару цыплят, больше ничего, – откликнулся кто-то.
– Тогда по коням.
Меня перебросили через седло, точно мешок с зерном, и всадники помчались галопом. Я не знала, что со мной хотят сделать, но готовилась к худшему. Отряд несся под проливным дождем, от тряски меня вырвало. Мимо мелькали пологие лесистые холмы и долины. Потом дождь перестал, к полудню выглянуло солнце.
Завидев ручей, главарь по имени Дэн вскинул руку. Всадники разом натянули поводья, спешились и занялись обустройством лагеря. Меня опоясали веревкой, а другой конец привязали к дереву. Мужчины пребывали в прекрасном расположении духа, даже Дэн, невзирая на рану, которая хоть и тяготила при ходьбе, но скакать верхом не мешала. По кругу пошла бутыль – не иначе с виски. Предложили и мне, но я отказалась.
Мои похитители быстро захмелели. Вскоре все разговоры свелись к еде. У бандитов с утра не было во рту ни крошки. В Пайни-Бьюте добычей они почти не разжились. Вдобавок днем раньше застрелили их товарища по кличке Отис, а Дэна ранили.
Внезапно Дэн сказал:
– Сейчас бы жареной рыбки!
Сообщники хором загалдели про рыбалку, наперебой хвастаясь своим умением. Вот только крючков ни у кого не нашлось, растеряли в дороге.
Все тут же поскучнели, задумались, а Дэн бросил:
– На кой нам крючки! У нас ведь есть русалка, пусть она и ловит.
Тут все глаза уставились на меня. Я собиралась сказать, что в жизни не ловила рыбу, но Дэн хитро подмигнул мне и продолжал:
– Уважишь нас, дорогуша?
Не знаю почему, но я ему сразу поверила. Может, из-за раны, не знаю. Просто нутром чуяла, что он на моей стороне, поэтому кивнула:
– Мне не привыкать.
Один бандит, кажется его звали Джейк, с сомнением покачал головой:
– Чепуха какая! Станет она по своей воле таскать нам рыбу!
– Выбора-то нет, – хмыкнул Дэн, вынув моток веревки. – Рыбачка будет у нас на крючке. Станет дурить – вытащим и отшлепаем. Джейк, лично займешься.
Тот на минуту задумался, потом кивнул:
– Неплохая мысль. Не поем рыбки, так отшлепаю русалку. И не только отшлепаю.
Мужчины снова загалдели, наперебой перечисляя варианты этого «не только». Подмигнув снова, Дэн туго затянул узел на моей талии.
– Теперь никуда не денется, – ухмыльнулся он и, схватив меня за руку, поволок к ручью. – Ты уж постарайся, девочка, иначе худо будет. – И столкнул с берега, украдкой сунув мне в руку какой-то предмет.
Лишь в воде я поняла, что это нож.
– За работу, крошка! – скомандовал Дэн и стал травить веревку.
Я нырнула, ощущая настоящее блаженство. Нож был тупой и не резал, но, орудуя его концом, мне удалось развязать узел. Освободившись, я поплыла по течению, понимая, что рано или поздно оно приведет к морю.
Следующие несколько часов, опасаясь погони, я плыла и плыла без остановки, держась у самого дна. Не знаю, почему Дэн дал мне нож. Наверное, у него была жена или сестра, а может, и дочка, которую он искренне любил когда-то, прежде чем мир сошел с ума.
Ручей вынес меня к реке, и я поплыла дальше, потому что все реки текут к морю.
Плыть в глубоких водах широкой реки было легко. Должно быть, как обычному человеку – ходить по ровной дороге. Только мне еще и течение помогало: направляло и держало на плаву, когда я уставала.
Проголодавшись, я поймала рыбу и съела, оставив лишь голову и хребет. Вкуснятина! Поймала еще одну и на елась до отвала.

После я лениво плыла по течению, почти не шевелясь и лишь изредка возвращаясь к середине реки. Страх оставил меня. Встреча с бандитами теперь походила на полузабытый кошмар. Даже Пайни-Бьют постепенно стирался из памяти.
Зато пробудились давние мысли и воспоминания. Например, сон, который я видела много лет назад, когда еще жила с Эллисон, своей родной мамой. В том сне она будто бы родила мне братика. Он лежал в белой колыбельке, такой крохотный, как птенчик. Да это и был птенчик с серовато-коричневыми крылышками и человеческим лицом.
Братик что-то прочирикал, но слов было не разобрать.
– Не понимаю, – вздохнула я.
Он снова зачирикал и выбрался из колыбели. Наверное, хотел сказать: «До встречи, Лина». Потом расправил крылья и улетел.
С тоской я глядела ему вслед. Такой славный, такой хорошенький. Жаль, что улетел. Мы ведь могли подружиться.

Много позже я рассказала свой сон Мэг и спросила, правда ли у меня есть братик.
Мэг ответила с присущей ей серьезностью:
– Никакого братика, тем более птенчика, у тебя нет. Ни я, ни Эллисон его не рожали.
– Он есть, есть! – не унималась я. – Такой малыш с перьями и крыльями. Я видела его во сне!
Мэг помотала головой:
– Это всего лишь сон.
– Он птенчик, крохотный такой птенчик.
– Чепуха, – отрезала Мэг, закрывая тему раз и навсегда.

Помню, я рассказала сон еще кому-то, кажется, ученому – тучному дядьке с широким унылым лицом и редеющей седой шевелюрой.
– Нет, милая, – ответил он, – власти бы не позволили подобный эксперимент. Никто в здравом уме на него не решится. Такая черепная коробка, как у ребенка из твоего сна, не вместит мозг с аналитической функцией. Для мелкого животного еще куда ни шло, но не для человека. Это всего лишь сон, Лина. Никакого братика не существует.
Хотелось спросить, большие ли мозги нужны человеку для счастья, но солидный вид ученого меня отпугнул.

Река расширялась, по бокам темнел пологий берег. Солнце почти скрылось за горизонтом, становилось прохладно.
Наверное, я обмолвилась про счастье, ибо во сне зазвучал мужской голос:
– Счастье – это еще не все. Людям нужно умение приспосабливаться к переменам, творящимся в мире. Наши ученые разрабатывают несколько альтернативных вариантов человеческой расы. И тут нельзя ошибиться с выбором, иначе мы окажемся в эволюционном тупике. Когда мир рушится, никто не станет тратить силы на заведомо провальные эксперименты вроде твоего братика с крылышками.
– Лучше создавать людей-рыб?
– Пару лет назад считалось, что да. Океаны занимают семь десятых площади Земли. Гигантское и практически неосвоенное пространство. Плюс, в отличие от далеких планет, вполне пригодное для жизни.
– Где же тогда другие русалки?
Ученый пожал плечами:
– Где-то, наверное, есть. Подводный эксперимент приостановили несколько лет назад, отозвали финансирование. Власти решили, что новый вид не отвечает нужным параметрам. Видишь ли, жить в океане чересчур просто. Ни забот, ни хлопот, только плавай себе, лови рыбу, нет нужды работать на благо цивилизации. Слишком попахивает романтическим идеализмом. Не удивлюсь, если тебя создали в числе последних. С точки зрения будущего человечества перспективы у вас, русалок, в лучшем случае мизерные.
Я чувствовала, что он заблуждается, но не нашла чем возразить.

Вдруг в ушах раздался другой, очень знакомый голос:
– В принципе вполне возможно, но лишь при условии выхода нанотехнологий на более высокий уровень.
Говорил мистер Слейтер, учитель естествознания в школе Пайни-Бьюта. Он бредил нанотехнологиями, миниатюризацией и страстно мечтал вывести мини-расу. Габариты моего братика пришлись бы ему по вкусу.
– Главное, уменьшая количество, не потерять в качестве, – частенько объяснял он классу. – Только представьте масштаб выгоды! Вместе с ростом сократятся и потребности, тогда земных ресурсов хватит на века. Замысел предельно прост. Берем нанофабрику, производящую точную копию себя самой. Настраиваем систему так, чтобы каждое новое поколение размерами уступало предыдущему. Подключаем знания о геноме человека и получаем фабрику по производству мини-людей! А там рукой подать до микроминиатюризации. Теоретически никаких ограничений, кроме разве что размера белковой молекулы или даже атома.
– Но разве мини-человек сможет уберечься от опасности? – спросил кто-то.
Учитель пожал плечами:
– Насекомые же справляются, и куда успешней нас, а бактерии и вовсе совершенство.
– Но не бактерии творят историю! – возразили ему.
– Бактерии сами себе история! – взвился Слейтер. – Зачем им ее творить?
Конечно, он был чокнутым. И, увы, единственным естественником в Пайни-Бьюте.

За безмятежным плаванием и грезами я не сразу заметила, что река мельчает. Может, во сне меня вынесло к притоку? Берега тоже мелели. Вскоре глубина сделалась не больше фута, и вода все убывала. И вот я уже барахтаюсь в тине. На середине реки вода еще оставалась, но плыть было невозможно.
Я упорно двигалась вперед, извиваясь и подпрыгивая на хвосте. Дальше по реке показались острова с растущими кое-где деревьями. На одном островке виднелась блестящая точка. Я всматривалась и так и этак, но разглядеть не могла. А вдруг бандиты? Нет, вряд ли. Островок совсем крохотный.
Собравшись с духом, я решила разведать что и как и снова запрыгала по илу.
В глаза первым делом бросилось поваленное дерево, а под ним нечто блестящее и металлическое. Так я познакомилась с пауком. Его туловище размером со спущенный футбольный мяч сияло и переливалось на солнце. Из туловища торчали три-четыре пары металлических ног и глазные стебельки, увенчанные блестящими черными бусинками.
– Здравствуйте, господин паук, – поздоровалась я.
Глазные стебельки задергались.
– По виду вы обычная человеческая особь, – произнес паук, – только с хвостом и жабрами. Судя по половым признакам, особь женская, хвост же появился в результате генной модификации. Верно?
– Да, господин паук.
У нас завязалась беседа. Мне льстило, что паук говорит со мной не как с ребенком, а на равных, как одно разумное существо с другим.
– Что с вами стряслось, господин паук?
– Перебирался через реку, началась гроза, вот я и решил переждать на острове под деревом. К несчастью, в ствол ударила молния, и он обрушился прямо на меня. Вот уже сутки не могу сдвинуться с места. Вдобавок повреждена конечность. Она, конечно, срастется, когда я выберусь, но пока имеем что имеем.
– Позвольте вам помочь, – предложила я и, поднапрягшись, сумела чуть приподнять ствол и освободить пленника. – А теперь разрешите переправить вас на берег.
– Крайне любезно с вашей стороны, – откликнулся паук. – Ниже по реке у меня встреча с моим другом солнцеедом, а сломанная конечность…
– Ни слова больше, мне совсем не трудно, – перебила я. – Вдвоем веселее, и местность вы знаете. – Помявшись, я добавила: – Вы не слишком похожи на человека, господин паук.
– Не все люди созданы по образу и подобию homo sapiens. Я представляю новое поколение по-человечески думающих и чувствующих машин. Надеюсь, вы понимаете, как важна эмоциональная сторона, ибо как думать без чувств? Да и зачем?
– Получается, вы умеете думать и чувствовать?
– Да, причем самостоятельно. Раньше за подобных мне думали в центре управления, но с развитием миниатюризации эта надобность отпала.
– Так хотели ваши создатели?
– Сомневаюсь. Впрочем, не важно. Мало ли кто чего от меня хотел. Главное, я сам себя вполне устраиваю.
Мы двинулись вниз по реке. Паук указал место назначения – живописную полянку с растущими у воды кипарисами.
– Солнцеед может явиться в любой момент. Вчера при снилось, значит так и будет.
– Это что же, солнцеед вам пригрезился? И так можно обрести друга? – не поверила я.
– Самый надежный способ. Вам, Лина, сны, похоже, в новинку?
– Однажды приснился братик, маленький птенчик. Он пообещал, что мы скоро увидимся.
– Это случится, не сомневайтесь.
– Думаете, он существует?
– Я его не встречал, но если он вам приснился, значит существует наверняка. – Помолчав, он добавил: – Сами понимаете, настало время перемен.

Должно быть, я задремала.
– Это мой друг солнцеед, образец фотосинтетического человека, homo syntheticus, – прозвучали слова паука.
Я открыла глаза. Ростом пять футов, солнцеед смахивал на человека лишь издали. Его туловище, казалось, сплошь состояло из лиан и тыкв-горлянок; голову венчали блеклые побеги.
– Через них он поглощает солнечный свет, – пояснил Паук, – и перерабатывает его во все необходимое для жизни. Солнцеед не разговаривает, но может издавать некоторые звуки. Вот эти, например, означают, что вы ему нравитесь.
– Взаимно, – кивнула я.
На теле солнцееда в какой-то бессвязной последовательности загорались и гасли огоньки.
Паук словно прочел мои мысли.
– Да, он передает информацию световыми сигналами. Не азбукой Морзе. Этот язык мне пока не удалось расшифровать, да и нужды особой нет. Солнцеед вполне понятно говорит со мной во сне.
Паук рассказал, что питается солнцеед солнечным светом и дождем и начисто лишен аппетита в привычном смысле слова. Вся его еда на вкус одинакова, что неудивительно при такой диете. То же и с сексуальными потребностями, поскольку он саморазмножающийся.
– И много таких, как он? – спросила я.
– Солнцеед творит себе подобных почкованием, но официальное производство давно приостановлено. Власти сочли homo syntheticus чересчур инертным. Правильно, ему ведь не нужно зарабатывать на жизнь, а новому человеку такое не пристало.
– Но солнцееда не уничтожили!
– Его вышвырнули как отработанный материал. Посчитали мертвым и бросили на кучу мусора. Однако не так-то просто убить растение. Вдобавок зима выдалась теплая, с дождями, и солнцеед оправился. Я встретил его на городской свалке и привел сюда. Теперь он цветет и пахнет.
– Очень благородно с вашей стороны, господин паук.
– Люди нового образца должны помогать друг другу. Солнцеед обрел место в жизни и призвание.
– И в чем оно заключается?
– В духовной эволюции, кажется. Его плотские радости, если таковые вообще имеются, сведены к минимуму, что дает простор для любви и тяги к прекрасному.
– По мне, просто идеал человека, – сказала я.
– Но он вовсе не человек. Внешность здесь обманчива, это лишь дань антропоморфному сентиментализму его создателей. По сути, солнцеед самый диковинный из нас. Он не подчиняется желаниям в силу отсутствия таковых, не страдает вкусовыми пристрастиями, питаясь исключительно светом, а саморазмножение исключает тягу к сексу. Вдобавок солнцеед не обладает эстетическим чувством ввиду неспособности творить материальные объекты. Не можешь сотворить объект – значит не можешь вникнуть в его суть и полюбить.
– Что же тогда он любит?
– Мне кажется, его разум освобожден для мыслей высокоморального, этического и эстетического плана. Солнцеед любит саму игру жизни, обладая достаточной чувственностью, чтобы оценить вечное торжество этого процесса. В отличие от настоящих людей, эта игра для него не оканчивается смертью, ибо он во всех отношениях бессмертен, творя растения, которые суть продолжение его самого. Из человеческого в нем только любовь к игре. И эта игра сейчас требует, чтобы ты, русалочка, отправилась к морю и нашла своего суженого.
– Я и сама не прочь. А как же вы, господин паук?
– Во мне тоже мало человеческого. Мой организм принимает пищу, но не наслаждается ею. Половое влечение присутствует лишь в слабой форме, не даруя удовольствия от процесса. Металлическая и механическая природа моего тела отлучила меня от плотских тягот и утех.
Вскоре паук и солнцеед ушли, оставив меня в одиночестве.

Размышляя о словах паука, я все явственней понимала, что вступаю в пору чудес. Старые, отжившие свое формы жизни уступали место новым, вроде меня.
Я барахталась на мелководье, помогая себе хвостом, и вскоре выбилась из сил. Вокруг плавали нечистоты – верный признак близости человеческого жилища.
Захотелось передохнуть, подремать. Я закрыла глаза и увидела сон.

Снова снился братик.
– Сестричка, – чирикнул он, – прости, что являюсь только в грезах, по-другому пока не выходит, но я стараюсь, учусь. Тяжеловато, конечно. Удильщик снов говорит, что я самородок, поэтому надо учиться. Сестричка, берегись: впереди тебя подстерегают беды и преграды. Надеюсь упросить удильщика, чтобы помог тебе.
– Какие беды? Что за преграды? Кто такой удильщик снов?
Помедлив, братик произнес:
– Мне этого не объяснить, сестричка, но чем смогу, помогу. Главное, так и плыви, не сворачивай, а помощь придет.
Тут я проснулась, чувствуя себя одинокой, как никогда в жизни.
Я снова пробиралась вниз по реке, когда вдруг послышался громкий плеск и чей-то рассерженный голос. Нырнуть и спрятаться не удалось – слишком мелко. Ко мне на полном скаку приближался всадник, но, приглядевшись, я увидела, что человеческая голова растет прямо из конской шеи. Широкоскулое, заросшее щетиной лицо пылало злобой и мрачной одержимостью.
Решив, что это замаскированный под чудовище бандит, я закричала в отчаянии:
– Убирайся прочь, негодяй!
Человек-конь застыл на месте:
– Сейчас задам тебе за «негодяя»! А ну, встань! Хочу на тебя поглядеть.
Я выпрямилась на хвосте. Человек-конь опешил:
– Что за чудо-юдо!
– Я русалка. – Заметив в его взгляде недоумение, я пояснила: – Полудевушка-полурыба.
– Первый раз такое вижу.
– Взаимно, полумужчина-полуконь.
Он покачал головой и нахмурился, что ему абсолютно не шло. Такой красавчик, когда не корчит рожи.
– Да, я наполовину конь. Знаешь, кем меня считают люди?
– Кентавром? – робко предположила я.
– Ха, если бы! Паршивой клячей, не хочешь? – фыркнул тот. – И вдобавок секут, если медленно волочу плуг. Но это еще полбеды. Рассказать, что самое страшное?
– Конечно, – пролепетала я, не имея ни малейшего желания узнавать.
– Самое страшное – это когда тебя ведут на случку с кобылой! Можешь такое представить?
– С трудом, – призналась я.
– Просил их, приведите мне женщину-кентавра, а они – нет таких. Как так, спрашиваю. Если есть самец, то почему нет самки? А они: «На женскую особь Филу не хватило денег, кончились». Нет, ты представляешь?!
– Кошмар! – ахнула я, больше чтобы не злить собеседника, который явно ждал такой реакции. – Просто ужас!
– Ничего, теперь мы квиты. Спасибо винчестеру! – В одной руке он держал винтовку, на шее болтался патронташ. – Пора валить с реки – не моя стихия. Отправлюсь в горы. Кентавру там самое место. Прощай, рыбка.

Не люблю вспоминать остаток путешествия, но раз взялась, так и быть, расскажу до конца.
Река ширилась и мельчала. Никогда не думала, что вода может вот так кончиться, но увы. Глубина стала не больше дюйма. Дно покрывала грязь, песок и камни. В основном грязь. Вскоре она облепила меня с головы до хвоста: ни дать ни взять статуя русалки, на худой конец ее чучело.
Казалось, до моря рукой подать: грязь уступила песку и камням, вода снова прибывала и, пройдя через песчаный «фильтр», становилась чище, но не особо. Стараясь не дышать, я наконец поплыла обычным манером.
Внезапно река снова сузилась и превратилась в канал с бетонными стенами. Мощный поток подхватил меня и понес вперед. Чтобы не нахлебаться ядов, голову приходилось держать на поверхности, а еще беспрестанно уворачиваться от обломков древесины и мертвых тел.
Вдруг с берега донеслось:
– Эй, девушка-рыба!
Кричал тот самый кентавр. Я подплыла и остановилась в тридцати футах от него.
– Не бойся, не обижу, – ухмыльнулся он.
– Зачем ты вернулся?
– Предостеречь тебя.
– Насчет чего?
– Ты, рыбка, родилась под несчастливой звездой. Отсюда тебе в жизни не добраться до моря.
– Врешь! – в отчаянии выкрикнула я.
– Святая правда. Ты просто слишком молода, не помнишь о том, как сюда явились подводные монстры.
– Впервые слышу о таких.
Рассказанное кентавром я передаю своими словами, поскольку доподлинно все не запомнила, хотя просила повторить и разъяснить некоторые места.
Короче, пятнадцать лет назад в этих краях поселился страх. Ходили слухи о жутких подводных чудовищах, которые, выползая на берег, похищали мужчин и женщин, запасали их у себя в логове, как аллигаторы, а после сжирали. Когда слухи дошли до правительства, там, может, и не поверили, но решили подстраховаться, создав запретную зону. Побережье огородили колючей проволокой, заминировали и поставили сторожевые башни с автоматическими пушками, реагирующими на движение.
Но хуже всего, что ниже по течению возвели крепость, чтобы отстреливаться от чудовищ, а когда те так и не объявились, ее переоборудовали в водоочистительную станцию. Все, что приплывало по реке, тщательно перемалывалось, дезинфицировалось и стерилизовалось. Попасть в море можно было лишь таким путем.

– Спасибо, порадовал, – фыркнула я. – И ради этого ты свернул с намеченной дороги? Просто чтобы меня предупредить?
– Видишь ли, рыбка, могу предложить тебе иной путь. Забирайся ко мне на спину, и я отвезу тебя в безопасное место.
– Откуда такая доброта? – насторожилась я, начиная смутно догадываться о природе мужских намерений.
Было в этом кентавре что-то пугающее, заставляющее держать ухо востро.
– Просто подумал, нам стоит объединиться. Два бесприютных мутанта… Не бойся, рыбка, не обижу.
Предложение звучало заманчиво, хотя мне по-прежнему не нравился кентавр. В его помутившемся рассудке роилась масса темных мыслей. Но, похоже, в сложившейся ситуации выбирать не приходилось…
Вдруг мне вспомнился совет братика так и плыть, не сворачивать. Значит, надо продолжать путь, хоть и в одиночку, поэтому я крикнула:
– Нет, я поплыву дальше!
– Ну и черт с тобой, дура! – Развернувшись, кентавр ускакал прочь.
Я двигалась по узкому бурлящему каналу, зорко поглядывая по сторонам. Тушки животных и растения почти намертво закупорили реку, и плыть удавалось с трудом.
И вот впереди замаячила гигантская бетонная крепость. Река стремительно неслась к ее подножию и исчезала глубоко в недрах, оставляя после себя лишь шапку грязной пены.
Подплыв ближе, я различила в середине огромный стальной барабан, наполовину уходящий в воду. Его острые зубья хватали дрейфующие обломки, чтобы с шумом перемолоть.
Ужас сдавил мое сердце. Умирать, а тем более так, совсем не хотелось, но стальная пасть уже готовилась меня пожрать. Я отчаянно барахталась, а течение неумолимо несло меня вперед, на верную смерть.
Вдруг над головой вспыхнул свет. Прищурившись, я разглядела очертания крыльев, будто сотканных из солнца. Братик!
В грохоте и реве барабана говорить не было смысла, но в моих ушах отчетливо звучало:
– Держись, сестричка. Помощь на подходе. Отплыви чуть вправо.
Как ни странно, мне это удалось, хотя течение не ослабевало.
Внезапно сильная рука схватила меня за запястье. Моргнув, я различила очертания крупного, шесть-семь футов длиной, мускулистого тела – с хвостом, как у меня.
И снова вместо привычной речи в сознании зазвучал голос:
– Не бойся, русалочка, я тебя держу. Теперь поплыли, надо выбираться отсюда.
Мое тело словно налилось свинцом от усталости. Вяло работая хвостом, я все же добралась до правого берега.
– Канал очень узкий, – мысленно говорил мой спутник. – Лучше возьми меня за руку.
Мы заплыли в темный тоннель, о котором сказал – или подумал – незнакомец.
– Прижмись к стене.
Я повиновалась. Мы продвигались вперед, следуя изгибам русла, вырытого в обход барабана, должно быть, морскими волнами. Не помню, сколько это продолжалось, однако в конце концов мы очутились на свободе. Глотнув соленой воды, я с непривычки закашлялась, но скоро приноровилась.
Спутник помог мне выбраться на берег. Я лежала и набиралась сил.
– Я Ханс, – представился незнакомец. – Меня послал удильщик. Когда отдохнешь, отведу тебя в наш дом.

Все это случилось много лет назад. Мы с Хансом растим двух крошек-русалочек. Он приплыл сюда из Дании в поисках второй половинки и лучшей жизни и говорит, что разом обрел их во мне.
Однажды мне довелось побывать в холодных, страшных глубинах, где обитает удильщик, такой большой, неповоротливый и сонный. Долго я оставаться не могла, но с тех пор он шлет мне только добрые сны.
По-моему, Библия ошибается. Вначале было не Слово, а нечто большее. Слову предшествовал Сон, а за ним последовало все хорошее и плохое.
Мы, существа воды и воздуха, не сильны в производстве, но, если действительно возникает необходимость, можем сделать что угодно. Нет, мы не жаждем захватить землю. Это все выдумки сухопутных людей – больших и коварных хищников, наивно полагающих, будто бы у них есть на что позариться. Мы стараемся держаться подальше от них и поближе к своим, к родной стихии, и наше число неуклонно растет. Мы знаем, что и мы, и они можем исчезнуть с планеты в результате какого-нибудь катаклизма, но ведь любая жизнь рано или поздно кончается.
Может, в грезах нам удастся перебраться куда-то еще. Удильщик снов старается нас научить.
Жизнь кончается, но Сон никогда не исчезнет.

Дух планеты

Этот отчет о моей жизни на планете Эон я пишу с единственной целью оставить по себе хоть какую-то память. Уж не знаю, через сколько поколений вы сумеете прочесть написанное. Да, некоторых из вас я обучил английскому, и теперь он здесь считается священным протоязыком. Но еще на своей родной планете по имени Земля я узнал, что языки точно так же смертны, как и люди. Я никогда не вернусь на Землю, и здесь английский умрет вместе со мной, ибо других его природных носителей на Эоне нет. Но попытаться необходимо. Я должен изложить письменно все, что узнал, на языке, которым владею наиболее хорошо. Что же до судьбы этого отчета, то она не в моих руках.
Я не всегда жил на Эоне, как ошибочно считают некоторые из вас. И не родился одновременно с планетой, как утверждают жрецы. На планете Земля, в стране под названием Америка, в штате, носящем имя Орегон, в городе Портленд я провел двадцать восемь лет.
А потом в один миг перенесся сюда, на Эон. До сих пор мне непонятно, как это случилось.
Спать я лег в Портленде, а утром проснулся в пещере – и, как потом выяснилось, эта пещера находится на Эоне. Засыпал я в уютной фешенебельной квартире, а очнулся на грязи вперемешку со щебнем, голый и трясущийся от холода. Огляделся и увидел в стороне свет и поплелся на него, но вовремя опомнился, не то вывалился бы из отверстия в скале, пролетел несколько сот футов и разбился о дно долины.
Глазам моим открылась поистине умопомрачительная картина. Сплошное нагромождение камней; со всех сторон вздымаются крутобокие горы. Дно этой котловины было заполнено огромными кусками скал, они стояли внаклонку под самыми опасными углами. Время от времени мой глаз улавливал движение, и доносился шум камнепада. И ни единого пятнышка зелени кругом.
Разумеется, я не мог взять в толк, что со мной приключилось. Просто стоял в устье пещеры, долго стоял и дрожал, хотя теплело довольно быстро. Наконец заметил солнце. И причем не одно. В голубоватом небе их отделяло друг от друга изрядное расстояние. То солнце, которое висело почти над самым горизонтом, было маленьким и бледным, а второе, огромное, тусклое, оранжево-красное, стояло почти в зените. Эти светила частично прятались за высокими облаками.
Я все смотрел и и смотрел, а жар верхнего солнца уже давал о себе знать. Дрожь прошла, но легче мне не стало – холод сменился пеклом.
«Тото, мне кажется, мы больше не в Канзасе», – пришла на ум фраза из детской книжки.
Вдруг я увидел в небе инверсионный след, и это взволновало меня гораздо сильнее, чем два солнца. Затаив дыхание, я смотрел, как в синеве прочерчивается белая петля. Удалось даже различить металлическую машину, короткокрылую и блестящую. Может, космический корабль?
Летающий объект снижался. В какой-то момент я понял: его полет почти неуправляем. Похоже, экипаж намеревался совершить посадку на лежащую подо мной равнину. Вот корабль описал круг, другой – должно быть, нашел местечко почище, сейчас сядет… Миг спустя он исчез за скалой. Я ничего не услышал, но из-за камней повалил дым.
Крушение? Остался ли кто-нибудь жив? Необходимо это выяснить. Крайне медленно, с предельной осторожностью я полез из пещеры на дно котловины.
Как я ни берегся, из-под ноги вывалился камень. Я покатился вниз по крутому склону, хватаясь за что попало. Рядом кувыркались булыжники – мое падение вызвало камнепад. Я беспомощно смотрел, как валун величиной с гараж скачет прямо на меня. Увернуться невозможно! Сильнейший удар по спине, треск – сломаны кости? В следующую секунду меня швырнуло лицом на склон, и по мне градом застучали камни. Я все еще катился вниз, но уже считал себя покойником.

Потом я очнулся. Как и в первый раз, это произошло в пещере. Но уже в другой, попросторнее и с отверстием в потолке, через которое лился слабый дневной свет. Опять я лежал на земле пополам со щебнем, и несколько острых камней больно давили в спину.
Спина! Я очень хорошо помнил, как треснул мой хребет под ударом громадного обломка скалы. И помнил, как я умирал.
Мне нужна пища и питье. Но где их найти в этой каменной пустыне?
Все же попытаться надо. Я встал и вышел из пещеры.
Взору моему открылась та же картина, что и прежде, перед тем как я умер.
По круче я теперь спускался с утроенной осторожностью. Очень не хотелось снова устроить камнепад и еще разок погибнуть.
Бледное меньшее солнце висело над головой, а большее держалось от него неподалеку. Жара стояла страшная – эдак, пожалуй, я зажарюсь насмерть на этих камнях. Вот только почему-то кажется, что смерть под безжалостными лучами двух солнц будет более мучительной, чем борьба за выживание.
Достигнув относительно горизонтального дна ущелья, я пошел дальше – не выбирая направления, просто куда ноги несли. Обогнул несколько громадных обломков скалы и уперся в тупик. Пришлось возвращаться назад и делать новую попытку. Дно котловины смахивало на головоломку-мозаику для великанов и одновременно на раскаленную сковородку.
Не возьмусь сказать, сколько времени я бродил там, выбиваясь из сил. Меня испепеляли солнечные лучи – я ведь был в чем мать родила. Я рассадил в кровь ноги о камни. Хотелось только одного – найти местечко по-удобней и тихо умереть.
Но в какой-то момент я обнаружил, что жара спала. Меньшее солнце садилось за горизонт, большее преследовало его по пятам.
А потом наступили тускло-серые сумерки. Пришедшая с ними прохлада дала мне чуточку сил. И я поплелся дальше, решив все-таки узнать, что случилось с космическим кораблем, уцелел ли кто-нибудь из находившихся на его борту.
В этой части ущелья стены тоже были усеяны пещерами и ямами, а над ними вздымались острые макушки скал. К одной из этих пещер я и приблизился, решив немного полежать у входа. Отверстие было невелико, входить в него пришлось на полусогнутых.
В считаных футах от входа я увидел углубление, заполненное очень похожей на воду жидкостью.
Я опустился перед ней на колени. И по виду, и по запаху – вода. Попробовал на вкус – она! Я долго лежал на животе и лакал по-собачьи.
Поверхность воды была неспокойной, снизу к ней бесконечным роем поднимались пузырьки, но это не могло меня остановить. Я пил, даже когда в меня уже больше не лезло. Потом я отдыхал возле источника и отдувался.
Через некоторое время я заметил какие-то белые образования. Это были растения – формой похожие на баклажан, с лиловым основанием.
Не успел я рассмотреть плод толком, как он оказался у меня в руке. Переломив пополам, я вонзил в него зубы. У «баклажана» был приятный мясной вкус, напоминающий ягнятину. Я съел штук пять, оставив только жесткие ядрышки. Потом снова напился и расположился на отдых.
Я лежал и не то во сне, не то наяву видел, как на плетях образуются новые плоды. В какой-то момент убедился: это происходит на самом деле. Вот набухает завязь, растет и достигает максимальных размеров. Не сказать, что это происходило буквально на глазах, но все же фантастически быстро.
Наевшись и напившись, я почувствовал себя намного лучше. В пещере было уже совсем темно, но довольно уютно. Однако эта благодать обещала вскоре закончиться, поскольку температура продолжала падать. В глубине пещеры я обнаружил большую груду сухих листьев и зарылся в них с головой. Сон ко мне, измученному до крайности, пришел мгновенно. Но спал я тревожно, то и дело просыпался – мучили кошмары.
Между тем в пещере воцарилась настоящая стужа. Я решил еще хлебнуть воды – и ткнулся губами в тонкую наледь. Проснулся снова через какое-то время и нащупал крепкий лед.
Так я и спал урывками и просыпался, чтобы нагрести на себя листья. Необходимость в сне действовала как анестезия. А мысль о том, что придется встретить новый день в этом ужасном краю, заменяла снотворное. Но желание и дальше пребывать в отключке конфликтовало с непониманием, страхом и пробирающим до костей холодом.
Я проспал сколько мог, а потом лежал с открытыми глазами, обхватив себя руками, и трясясь, и гадая, не придет ли ко мне снова смерть, а если придет, неужели я воскресну снова, в очередной пещере?
От подобных размышлений не было никакого проку, но покончить с ними все не удавалось. В полусне я восстановил события последнего дня, проведенного мною в привычной окружающей среде.
Сначала позвонила Долорес, рассказала о проблемах с невесткой, только что приехавшей из мексиканского города Гвадалахара. Долорес пытается перевезти к себе семью из провинции Чиуауа. Потом ко мне в кабинку пришел мистер Тэтчер, мой непосредственный начальник. Он был в плохом настроении: тиражи не распродаются, бизнес переживает тяжелые времена. Я понял, что мне светит увольнение, хотя мистер Тэтчер об этом даже словом не обмолвился. Конечно, я ничем не провинился – просто обстоятельства так складываются. Того и гляди сама газета прикажет долго жить. Когда в стране кризис, издательства тоже страдают.
Я, если честно, не понимал, что творится с бизнесом и почему. Несколько лет кряду экономика чувствовала себя прекрасно, и вдруг взлетели цены, рухнули доткомы, повсюду начались массовые увольнения – в то время как фирмы дружно оптимизировались, сокращали штаты, повышали производительность труда. Правительство затеяло строить сомнительной эффективности систему противоракетной обороны, а это огромные расходы, и все меньше средств остается на образование и сельское хозяйство, на помощь бедным, старым и больным…
Вспоминая обо всем этом, я забыл про лютую стужу. Но мною овладели тревога и страх – психические эквиваленты холода и жары.
По крайней мере, это прогнало сон. Даже лежать теперь я не мог, хотя тело все еще нуждалось в отдыхе. Я решил пройтись к выходу из пещеры и примерно определить время суток.
Был день. А долго я проспал, похоже. От вида каменной пустыни, лежащей перед моим укрытием, настроение нисколько не поднялось. Было тепло, но не жарко – солнца еще не успели забраться достаточно высоко.
Я вернулся в пещеру, опять хорошенько напился воды и позавтракал белыми баклажанообразными плодами. Попробовал на вкус еще несколько видов растений и счел их съедобными.
Потом я просто сидел на корточках в проеме и смотрел. И думал, чем бы заняться. Может, исследованием территории? Но с какой целью? Ведь совершенно же ясно: тут нет ничего, кроме камней, гор и пещер. Пойду на разведку – запросто снова окажусь под камнепадом. Да и воздух с каждой секундой разогревается, а вместе с ним и скалы. Уже и здесь печет, где я сижу. Нет, без необходимости я свое убежище не оставлю.
Я помнил увиденный в небе инверсионный след, но не был уверен, что он не примерещился. Очень уж круто мне досталось вчера.
А потом вдали, по ту сторону котловины, я заметил движение. Моментально вскочил на ноги и напряг зрение до предела.
Вроде пять или шесть силуэтов. Похожи на людей, идут гуськом и часто останавливаются, чтобы переговорить друг с другом.
Больше я не ждал. Выскочил из пещеры и полез вниз, на равнину.
Я очень сильно волновался. Вспоминал вчерашний полет корабля и строил самые дикие версии. Может, меня занесло на астероид, а эти люди – добытчики полезных ископаемых. Или геологи. Или картографы. Или первопроходцы, которые хотят поставить флаг своей страны на вновь открытой территории. Должна же быть у них какая-то задача. А раз есть задача, то есть и запасы еды, одежды и прочего. Рассчитывать на их помощь – что может быть логичнее?
Я махал руками и кричал, но они были слишком далеко. Тогда я выбрал маршрут, чтобы перехватить их. Спешил, как только позволяли кровоточащие ноги, безжалостно тащил себя вперед на убийственной жаре.
Запоздало я спохватился, что надо было взять с собой несколько «баклажанов». Почему я не догадался вынуть из одного сердцевину и заполнить его водой? А из прочных листьев я бы мог соорудить какую-никакую обувку.
Но что толку теперь пенять себе за непредусмотрительность? Если на то пошло, я вряд ли найду дорогу к пещере, которую уже привык считать своим новым домом. Надо было отметить ее местонахождение, но и это не пришло мне в голову вовремя. Тут кругом десятки, если не сотни пещер. И камни все похожи как две капли воды. Конечно, я легко найду укрытие от солнц, но едва ли во многих пещерах есть источник воды и растительность с питательными плодами.
Я уже сожалел о скоропалительном решении встретиться с незнакомцами. А вдруг мне окажут вовсе не дружеский прием? И вообще, куда они подевались? Вот уже полчаса, а то и больше, их не видно. Расстояния в этом краю обманчивы, а любой выбранный путь может оказаться кружным. Уже близится полдень, и печет не слабее, чем вчера. Я вымотался, ноги болят, жажда мучит, и есть хочется. Сдуру из огня попал в полымя…
Огибая очередной валун, я чуть нос к носу не столкнулся с незнакомцем.
Мы оба аж присели от неожиданности. Он был высок, бородат и одет в нечто серое и бесформенное, прихваченное пояском. Попятившись от меня, он наткнулся на шедшего следом.
Их было шестеро. Они остановились и переговорили между собой на совершенно незнакомом мне языке. При этом с любопытством посматривали на меня, – похоже, в импровизированной одежде из листьев я выглядел сущим пугалом.
Наконец один из них, стоявший в тылу, выдвинулся вперед. Это была девушка, облаченная в такую же грубую серую ткань, что и остальные. Она произнесла несколько слов – это, несомненно, был вопрос. Знать бы еще, на каком языке говорят эти люди.
Не сомневаясь, что меня не поймут, я все же счел за лучшее ответить:
– Я человек с Земли. Как здесь оказался, не знаю. Это в высшей степени странная история. А вы кто? Полагаю, тоже нездешние. Откуда путь держите? Понимаете ли, о чем я говорю?
Слушали они очень чутко, но понимания на лицах не отражалось. Девушка нахмурилась и задала новый вопрос – уже на другом языке, судя по звучанию.
Я отрицательно покачал головой:
– Извините, не понимаю.
Она испробовала еще несколько языков, с тем же нулевым успехом. Всякий раз я отвечал как заведенный:
– Извините, не понимаю.
Один из мужчин что-то сказал девушке и протянул руку к солнцу, которое уже почти достигло зенита. Девушка кивнула и адресовала спутникам несколько слов. Незнакомцы тронулись в путь. Я стоял столбом и не знал, что мне делать. Подошла девушка, взяла меня за руку и потянула за собой. И я покорно поплелся в цепочке последним. Убедившись, что я иду, девушка отпустила мою руку и ушла в голову отряда.
Куда и зачем идут эти люди, я мог только догадываться. Но ничего не имел против того, чтобы следовать за ними. Облегчение, испытанное мною в тот момент, невозможно описать словами. Пусть это незнакомцы, пусть они говорят на непонятном языке, но с ними я не одинок! Меня не убили на месте, и это тоже можно считать добрым знаком.
Мы пересекали равнину, направляясь к одной из гор на ее противоположном краю. Незнакомцы оказались не больно-то разговорчивыми – лишь изредка кто-нибудь пробормочет словечко-другое на особенно коварном участке пути.
Мужчины все как один были лохматые и бородатые. Трое отличались высоким ростом и мощной мускулатурой. Двое были пониже и потоньше, но жилистые и сильные. А девушка – стройная, привлекательная, с овальным лицом, обрамленным черными кудрями.
Шли мы, наверное, с час. Большее солнце пребывало в зените; пекло невыносимо. У меня кровоточили ссадины на ногах, но я ковылял изо всех сил и ухитрялся не отставать.
И вот долгожданный привал под естественной каменной аркой, дававшей немного тени. Мои спутники остановились утолить жажду. За спиной у каждого на кожаных лямках висела металлическая емкость вроде фляги. Тихое слово девушки – и один из них протягивает флягу мне. Испытывая огромную благодарность к этим людям, я напился.
Была у них при себе и еда, полоски из каких-то сушеных растений. Послушав девушку, они поделились со мной и пищей. Я жевал с наслаждением и все бормотал: «Спасибо, спасибо…»
Потом мы снова тронулись в путь. Я очень ослаб, а потому плелся в хвосте и все больше отставал. И снова на помощь пришла девушка. Она переговорила с мужчинами, двое вернулись ко мне и подставили плечо. Мне все больше нравились эти люди, хотя они явно не принадлежали ни к одной земной расе. И у них хватало нечеловеческих черт. Не думаю, что это вообще люди. Да и не смущало меня это нисколько в тот момент. Ведь я получал от них помощь и даже толику сочувствия. Само собой, я тогда даже не догадывался, что у них на уме.
И вот мы достигли подножия горы. По знаку девушки снова остановились, и мне надели какую-то обувь, закрепив ее на ногах ремешками из кожи или чего-то похожего на кожу. А затем началось восхождение.
Мои спутники точно знали, куда держат путь. Вдоль убогой тропки попадались сложенные из камней пирамидки – ориентиры, чтобы не блуждать.
Тропа закончилась у входа в большую пещеру. Мужчины остались снаружи, девушка вернулась за мной, взяла за руку и провела внутрь. Там находилось тридцать-сорок человек обоих полов.
В глубине, где тень была наиболее густа, на ложе, выстланном той же грубой тканью, что другим служила одеждой, лежал человек. Он был заметно старше остальных, седой, с бородкой черной, но пестрящей белыми прядями.
К нему подошла девушка, помогла сесть; завязался раз говор. Судя по жестам, речь шла о моей особе. Старик с интересом уставился на меня и произнес несколько фраз. Конечно же, я не понял ни слова, но сказал, что счастлив с ним познакомиться. Он еще что-то говорил, возможно на разных языках; я всякий раз отвечал на английском, не испытывая ни малейшей надежды найти понятный для всех нас язык общения.
Он вздохнул и кивнул. Потом выпрямил спину, и я увидел, что грудь у него сплошь забинтована. Движения, по всей видимости, причиняли ему боль. По его просьбе девушка отошла и вернулась с палочкой и опустилась на колени, чтобы разровнять грязный пол возле ложа. Старик жестом велел мне смотреть. Он начертил на земле два кружка и ткнул палкой вверх, давая понять, что подразумевает светила. Этот жест он повторил несколько раз, одновременно свободной рукой стирая с лица воображаемый пот – хотел, чтобы я накрепко связал кружок с солнцем. Затем воздел палец, требуя внимания, и произнес звук. Я повторял за стариком, пока тот не дал понять, что удовлетворен.
Так я узнал первое слово языка траншей. «Рош» означало солнце.
Изучение траншийского для меня началось с космологии.
Рисуя на земляном полу, старик показал, как планета обращается вокруг солнц, назвал ее имя. Я перебил, чтобы спросить, как зовут его самого. Оказалось, Рутан. Девушку звали Айиша, и по жестам я понял, что это его дочь. С выяснением имен остальных я решил не спешить.
Продолжая урок, Рутан нарисовал покидающий планету космический корабль, – во всяком случае, я это принял за корабль. Он начертал еще несколько не то слов, не то символов – они имели какое-то отношение к летательному аппарату, но их точный смысл остался тогда для меня загадкой.

Я всего лишь пытаюсь уточнить, как проходило мое обучение под руководством Рутана. Дело это было медленное и довольно скучное, и заняло оно немало недель. Уроки бывали долгими, и порой мне казалось, я больше знаний получаю в бытовом общении с остальными жителями пещеры, подхватывая тут слово, там выражение, пусть и не всегда точно понимая смысл. Наставляла меня и Айиша. Ей, как и другим, хотелось, чтобы я выучил побольше слов и обрел способность свободно беседовать на траншийском.
В пещере хранился внушительный запас сушеных съедобных растений, был тут и приличный источник воды. Люди знали все места в округе, где можно добыть воду и пищу, и я нередко вместе с ними ходил на промысел. Однажды мы прошли несколько миль и добрались до разрушенного корабля. По словам и жестам спутников я понял, что это их аппарат – не повезло с посадкой, и они чудом остались в живых. Тогда-то и покалечило Рутана – не выдержали противоперегрузочные крепления, и его швырнуло на металлическую стойку.
Бо́льшую часть этой истории я узнал от Дара, самого рослого мужчины в племени и, похоже, самого умного после Рутана. Еще этот дылда отличался добродушием и неисчерпаемым спокойствием, и ему даже лучше, чем старику, удавалось превращать слова и жесты в понятия, которые закреплялись в моем мозгу.
Иногда за мое обучение бралась Айиша, и такими часами я очень дорожил, поскольку мне нравилась эта девушка. Хотя порой она вела себя со мной резковато, и казалось, ей не до меня. Тогда я решил, что она нервничает из-за плохого состояния отцовского здоровья.
Шло время, но мне никак не удавалось притерпеться к ночной стуже и дневной жаре. Зато я не боялся близкой смерти, как в тот день, когда появился в этом мире.
Я узнал, что племя называет его Эон-Миштрил. Вторая часть слова, несомненно, что-то означала, но понять это значение не позволяли мои зачаточные представления о языке. Похоже, племя не считало Эон астероидом. Когда я пытался выяснить, как он расположен по отношению к планете моих спасителей, Рутан принялся увлеченно чертить на земле. Получилось несколько мудреных рисунков, совершенно непостижимых для меня – возможно, по причине незнакомых условных обозначений, а не из-за сложности концепции как таковой.
Также мне не удалось понять, что привело сюда этих людей.
Гораздо позднее я узнал, что у них на родине возникли очень серьезные политические и религиозные проблемы, и Рутан с дочерью, следуя древнему пророчеству, украли космический корабль и прилетели на Эон.
Одно мне удалось понять точно, и то скорее по намекам, чем по прямому утверждению: близится некое великое событие, и в нем отведена роль мне. Но никто, похоже, не желал говорить на эту тему. Возможно, было еще не время.
Естественно, мне о грядущем событии захотелось узнать побольше. С каждым днем я все лучше понимал траншийский, поскольку отдавал его изучению почти все время бодрствования. Да и чем еще заниматься, когда ты ни книжку почитать не можешь, ни кино посмотреть? Я прошел что-то вроде базового курса Берлица: постоянно слушал и говорил и вскоре научился интуитивно улавливать смысл слов, которые еще не успел выучить.
Мои успехи в изучении траншийского сказались на беседах с Рутаном, которые удлинялись день ото дня. Его очень интересовали события, предшествовавшие моему появлению на Эоне.
Как ни странно, мне было довольно нелегко восстановить в памяти случившееся в тот последний день. Такое ощущение, будто мое сознание, по крайней мере какая-то его часть, упорно не желало вспоминать. Эта часть была убеждена, что настоящая моя жизнь началась в то утро, когда я проснулся на Эоне. Если бабочка обладает памятью, то у нее, наверное, такие же представления о личиночной стадии ее жизни. Эон изменил меня – но в чем проявлялась метаморфоза, я бы сказать не взялся. По всем внешним признакам я такой же, каким был на Земле: не лучше и не хуже и уж точно не умней.
По настойчивым просьбам Рутана я сделал грубую реконструкцию предшествовавшего переносу дня. Утром я приехал в офис. Была пятница – обычно этот день недели событиями не богат. В перерыве на ланч я перекусил в мексиканском кафе на Шестой авеню – помнится, взял тако и банку кока-колы.
Потом тянулись рутинные часы в редакции. Я даже не позвонил Долорес – она у себя в Агентстве социального обеспечения взяла отпуск и улетела в Мексику, чтобы выхлопотать какие-то документы для своего дяди, Хуана Хосе.
Забота Долорес о семье достойна всяческих похвал, но меня она как-то мало трогает. Я и слов-то испанских знаю всего ничего. Похоже, со мной Долорес сошлась только в порядке протеста против своего мощного чувства долга к семье и la raza . Ей внушали, что если выходить замуж за anglo, то это должен быть адвокат, который поможет ее родственникам переселиться в Соединенные Штаты. Не исключено, что теперь Долорес и сама так считает, поскольку по роду профессии она встречала немало юристов, как англо, так и эспаньол. В последнее время она как будто охладела ко мне, и я даже подумывал, не прекратить ли наши отношения.
В тот вечер после работы я пошел в «Джейк» и заказал гамбургер, салатик, картошку фри и бутылку пива. Домой вернулся ровно в десять вечера. Посмотрел телевизор, а в полдвенадцатого уже лежал в постели. Заснул почти сразу. А проснулся на Эоне.
Рутана мой рассказ разочаровал. Он явно ожидал услышать драматическую историю, проливающую свет на мое прибытие сюда. Старик засыпал меня вопросами, имеющими целью пробудить, как он выразился, погребенную память, но без малейшего успеха. Мне просто нечего было вспоминать. Даже снов я в ту последнюю ночь не видел.
Но отчего-то мне казалось, что сама банальность того дня и той ночи является ключом к разгадке. Великие события вовсе не обязаны предупреждать о себе. Шекспир не прав, кометы не предвещают гибель королей.
Однажды вечером Рутан посоветовал мне лечь пораньше. Завтрашний день будет важным. По расчетам старика, это предсказанная дата; завтра мы заявим о своем праве на Эон и попросим у наших богов поддержки.
Я кивнул и устроился на своем ложе у стены пещеры. Однако сон долго не шел. Рутан сказал «мы» – он что, и меня подразумевает? Если да, то как это может сказаться на моих отношениях с Айишей? И не означает ли это именно то, чего мне так хочется? Не на птичьих правах жить в пещере, а стать частичкой народа, обрести страну?
Не один час пролежал я без сна на постели из тряпья и листьев, внемля храпу соседей и гадая о том, какие сюрпризы принесет новый день. Я спустил фантазию с цепи, и она носилась как угорелая, забегая в дальние дали. Но ни в одном из своих умопостроений я не допускал того ужаса, что на самом деле поджидал меня в ближайшем будущем.

И вот наступило это завтра – такой же яркий, жаркий день, как и все предыдущие. Сразу после завтрака племя дружно приступило к уборке помещения и чистке личных вещей. Наравне со всеми трудился и я. А потом мужчины под руководством Рутана взялись что-то строить у входа. Они спускались на дно котловины и возвращались с кусками белоснежного кварца и других горных пород – и красных, и синих, и зеленых.
Я предложил свою помощь, но Рутан сказал, что эта работа не для меня. Племя умеет делать священные сооружения, а я не знаю.
С этим пришлось смириться. Хорошо хоть, никто не запрещал мне наблюдать. А когда я сказал, что получается великолепно, это явно понравилось всем.
И ведь я нисколько им не льстил. Камешек к камешку они прилаживали с величайшим тщанием и аккуратностью. Алтарь – или нечто близкое по назначению – рос как статуя, ваяемая искусным мастером. И вот уже готово широкое каменное ложе, а позади него сложная скульптура, в которой сочетаются круги и кресты.
Под конец строители нашли несколько красивых, ослепительно блестящих камней и разложили их по местам, имевшим некое важное значение. Работа была завершена – и в эстетическом плане, и в практическом.
Между тем оба солнца уже клонились к западу. Все племя тщательно умылось и переоблачилось в свежую, ни разу не надеванную одежду из ткани и листьев.
Наконец старик решил, что все готово. Семеро из нас сели в ряд у алтаря. Рутан встал перед ними и заговорил.
Это меня не удивило. Я уже давно понял, что Рутан в племени вроде жреца.
Видимо, он провозглашал формальное право на эту землю от имени какого-то божества. Но я напрасно рассчитывал научиться в этот раз чему-нибудь важному. Меня ждало разочарование: из его торжественных заклинаний или проповедей я не понял ни словечка. Возможно, это была древняя форма языка племени. Некоторые слоги показались мне смутно знакомыми, но он, наверное, имел не больше общего с сегодняшним траншийским, чем латынь с английским. Я решил, что попрошу старика перевести эту речь для меня – но, естественно, сделаю это не сегодня.
По его сигналу люди встали, и я тоже поднялся. Дочь Рутана стояла теперь рядом с ним. Старик обратился к ней все на том же древнем языке, повернулся ко мне, потом снова к Айише, и она ответила, очевидно выразив согласие.
Опять он взглянул на меня. По пещере раскатывалось торжественное эхо таинственных слов. Закончив речь, Рутан произнес на современном траншийском:
– Амес, эта женщина готова стать твоей подругой и наложницей, она будет с тобою всегда, дабы любить тебя и помогать тебе. Берешь ли ты ее в жены?
Охваченный донельзя странными и столь же приятными чувствами, я проговорил:
– Да, Рутан, я беру эту женщину, Айишу, в жены, подруги и наложницы. Клянусь нежно любить ее и беречь как зеницу ока.
Он кивнул:
– Сказанные тобою, Амес, слова хороши. Древний ритуал отправлен. Осталось еще только одно.
И он дал знак соплеменникам. Вперед вышел Дар, его лицо было мрачным.
– Сделай то, что должно быть сделано, – велел ему Рутан и обратился ко мне: – Прости, но мы должны быть уверены. Не держи обиды и возвращайся к нам, туда, где тебя будут ждать жена и место высокой чести.
Тут ко мне подошел Дар.
– Да, Амес, ты уж на нас не серчай. Когда-нибудь вместе над этим посмеемся.
И он поднял руку. Я увидел, что он держит длинный остроконечный осколок кварца.
Глядя мне прямо в глаза, Дар вонзил каменный кинжал в мою грудь.
Я понял, что падаю. А последняя мысль была такая: «Надо же, а я-то думал, мне дадут обручальное кольцо».

На следующий день я проснулся в пещере. Снова.
Был день, судя по льющемуся в отверстие свету. Я очень долго лежал без движения, потом осторожно ощупал грудь.
Раны нет.
Может, я в том же самом теле, только за ночь меня ухитрились вылечить?
Такой была моя вторая мысль.
Ни к какому обоснованному выводу я прийти не смог. Тело бесспорно было похоже на прежнее – примерно так же развиты мускулы, такой же волосяной покров. Но уверенности, что я не переселился в другую оболочку, не было.
Впрочем, это не имело значения. Я был жив, и мне предстояло о многом подумать.
Почему Ротан приказал убить меня, после того как обвенчал со своей дочерью?
Ломая над этим голову, я вдруг понял, что решение он принял в самый первый день. Ведь Дар не выказал удивления, он даже секунды не промедлил. Знал, что ему надлежит совершить, и совершил без малейших колебаний.
В тот день я решил отдохнуть. Лежал в пещере, гулял вблизи нее. Нашел воду и пищу. Сделал постель из листьев, а заодно одежду и сандалии. И много думал.
Прежде всего необходимо было решить, следует ли искать племя Рутана. Ну, найду, и что дальше? Вначале я строил какие-то фантазии на тему мести. Буду подстерегать поодиночке и убивать. Как они со мной, так и я с ними. Проверим, могут ли эти злодеи выращивать себе новые тела.
Но я уже знал ответ. Если человек из племени Рутана умрет, то умрет по-настоящему. Даром воскрешения здесь обладаю только я.
Почему я – вот вопрос.
И в моем мозгу уже зрело объяснение.
Рутан считал меня человеком особенным. С самого начала этого не скрывал. Он знал или, по крайней мере, подозревал, что я имею какую-то тесную связь с этим миром, с Эоном. Не раз старик с благоговением говорил, что я здесь появился первым. Я коренной житель этого мира. Данное обстоятельство для него имело очень большое значение. Рутан не был уверен в том, что я бессмертен, но допускал это.
Если я бессмертный и если я первый, то кто я тогда?
Моему разуму пришлось очень высоко прыгнуть, чтобы достичь понимания. И у меня получилось.
Бессмертный человек – это нечто большее, чем человек. В широком смысле его можно… нет, его нужно считать богом или, по крайней мере, богоподобной сущностью. Пусть интеллектом он не блещет, что с того? Земные боги никогда не выглядели особо умными. Думаю, и у траншей с этим обстоит точно так же.
Но все-таки назвать меня богом – это, пожалуй, было бы слишком. Боги, они большие, важные, могучие. Я точно птица не того полета. Правильнее считать меня духом этой планеты. Тем, кто здесь был до появления первого транша и будет после того, как умрет последний из них.
Мертвый мир – так Рутан отзывался о планете Эон. Но теперь я лучше знаю его язык. Он имел в виду, что здесь еще не затлела искорка жизни.
Когда-то на Земле я слышал гипотезу, что никакое событие не может произойти в отсутствие наблюдателя. Если никто не видел события, значит его и не было вовсе. Присутствие наблюдателя – необходимое условие для реализации того или иного действия. Очень похоже на то, что я и есть такой наблюдатель – для всего, что может произойти на этой планете. Ее история началась с моим появлением. А когда я умру, придет конец и Эону.
Рутану необходимо было убедиться в этом. Приказав Дару убить меня, он доказал и себе, и своему племени, что я тот, за кого он меня принял. Дух этой планеты. Наблюдатель, без которого ничего не произойдет.
Конечно, пока все это предположения. Но завтра утром они будут либо подтверждены, либо опровергнуты.
В одежде и сандалиях из листьев, с запасом «баклажанов» я вышел в путь. Я одинок, и терять мне, в сущности, нечего. Если заблуждаюсь насчет племени, что мне грозит? Ну, убьют еще раз, эка невидаль.
Я был абсолютно уверен, что транши где-то поблизости, но поиски заняли три дня. Когда же я их наконец нашел, мне оказали такой теплый прием, что сомнения рассеялись. А потом и Рутан подтвердил мою догадку, но беседа с ним дала мне новую пищу для размышлений.
– Я сразу понял, – сказал старик, – что ты тот самый – единственный и вечный, – кто будет властвовать над этим миром и покровительствовать моему народу. Но все наши древние книги пророчили попытку убить тебя. Мы просто должны были убедиться.
– Ну что ж, – отвечал я, – мне удалось воскреснуть и вернуться к вам. Но должен признаться: если я и обладаю какими-то особыми свойствами, кроме долголетия, мне о них ничего не известно.
– В древних писаниях весьма туманно говорится о том, как и когда дух планеты разовьет или обнаружит в себе эти особые свойства, да и случится ли такое вообще. Поживем – увидим.
– А что Айиша?
– Жена дожидается тебя в глубине пещеры. Бедняжка горько оплакивала твою кончину, хоть и знала, что не убить тебя мы не могли.
Казалось, старик хочет сказать что-то еще. Но он тряхнул головой и напутствовал меня:
– Ступай к ней. Все остальное может подождать.
Я прошел вглубь пещеры и, очутившись в кромешном мраке, позвал Айишу.
– Амес, я здесь, – откликнулась она. – Прости, что приняла участие в твоем убийстве.
– Ты сделала то, что должна была сделать, – сказал я. – Но теперь у нас впереди целая жизнь. А может быть, и много-много жизней.
В следующий миг она очутилась в моих объятиях. А ведь я и мечтать не смел о такой нежности и страсти!
Но, обнимая Айишу, я не мог не думать: «Милая, возможно, у меня и правда впереди вечность. А у тебя? Распространяется ли мое бессмертие и на мою жену? Об этом в древних писаниях что-нибудь сказано? Или ты проживешь свою жизнь и встретишь свою смерть, а я так и буду идти дальше, меняя подруг, наложниц и жен, до скончания века?»
Как ни тяжелы были эти мысли, мне вдруг подумалось уж и вовсе страшное: «А что, если предсказан срок, по истечении которого ты станешь бессмертной? Что, если отец потребует и тебя подвергнуть испытанию и племя опять ему подчинится?»
Может, и нет у траншей никакого мифа на этот счет, но я не могу подвергать риску жизнь Айиши. Придется увести жену подальше от ее родного племени.
Но что, если этот миф рождается именно сейчас? Может быть, я для того и создан, чтобы узнать, чем он закончится?
Позеленеет ли когда-нибудь эта голая планета? Доберутся ли до нее другие люди? Вопросов очень много, и только время даст ответы на них. Но сейчас, обнимая Айишу в темноте, я постараюсь выбросить все это из головы.

Взрослые игры 

Элли возвращалась на машине из супермаркета и думала: что бы такого приготовить на обед? Может, сосиски и горячие бутерброды с сыром, нарезанный кубиками лук с перцем халапеньо, который так нравится Джейку, и все это – на подрумяненном хлебе?
Сейчас она приедет домой и, дожидаясь, пока Джейк покинет игровую комнату, опустит за ним стульчак в туалете, подберет разбросанные по всей спальне носки (надоело!), спрячет тапочки и пижаму в шкаф (ох, надо ело!), отмоет раковину от волосков и хлопьев пены для бритья (ну, Джейк, неряха!), протрет пол возле унитаза (надо было купить в галантерее туалетную табличку: «Цельтесь точнее»), а после проверит, какие счета муж забыл оплатить… потому что накануне опять увлекся играми.
Разве это идеальный брак? Элли была воспитана совсем по-другому.
Джейк работал главным электриком в «Райт аэронавтикал» и любил заскочить домой на обед, благо дом стоял в нескольких кварталах. Ему безумно нравилось, как Элли по-особенному, в чикагском стиле, готовит хот-доги: горячие, острые, румяные, но не подгоревшие. А порой (порой? постоянно!) он запирался у себя в комнате. Джейк любил поиграть. Жить без игр не мог.
Казалось, три года в браке прошли неплохо, но стоило как-то заняться подсчетом грязных маек Джейка в корзине и выяснить, что трех штук на неделю не хватает, и Элли поняла: в их совместной жизни накопились Нерешенные Вопросы. А ведь говорила ей мама…
Лорейн, мать Элли, была женщиной умной. Не будь она умной, привлекательной и находчивой, не стала бы директором средней школы на севере Нью-Джерси. Она ненавидела спорт, а с тех пор как Майк, ее муж, погиб на мотогонках, возненавидела еще больше.
Игры, которыми увлекался Джейк, не то чтобы представляли опасность для жизни. Джейк любил присосаться к компьютеру, то есть был некой продвинутой (по мнению Элли) версией присоски к телевизору. Ему нравились виртуальные игры, где можно прокачивать персонаж и, купаясь в крови, отрубать врагам конечности.
Итак, Элли возвращалась домой из магазина, размышляя, что у них в браке хорошо и – особенно – что у них плохо.
Элли была молода, красива, умна и здорова. Детей нарожать еще не успела и на работу пока не устроилась. Да и не было в последнем особой нужды. Джейк зарабатывал достаточно для обоих и тратил деньги по своему усмотрению (в конце концов, он имел на это полное право). Вот и оборудовал в доме игровую комнату. Казалось бы, большое дело – у Элли и так имелось все необходимое: еда, косметика, журналы, дорогие шмотки из «Таргет».
Семья обзавелась машиной, но Джейк на ней ездил только на работу и обратно домой. Это был наименьший из Нерешенных Вопросов, но все же это был Вопрос, и он не был решен. А решить его надо до того момента, как Джейк запрется в игровой. Оттуда он не вылезет, пока жена не накроет на стол.
Вопросы… Элли испытывала смутное недовольство и подозревала, что виной всему игровая комната Джейка. Это было дорогущее приложение к дому, и Джейк продолжал наполнять его еще более дорогими новинками. Он приобрел специальный игровой телевизор последней модели с экраном чуть не во всю стену, правда, вскоре о нем позабыл.
Недавно у него появилась новая цацка – продукт клона «Сони», гаджет под названием «Будь в игре!». Сколько он стоил, Элли не знала, но, получив счет за эту штуковину, они с Джейком отменили поездку в Майами-Бич.
Это последнее приобретение позволяло быть фэнтезийным героем. То есть игрок не просто перемещал фигурку персонажа по экрану, но становился им: благодаря чудесам виртуальной реальности человек и видел, и слышал то же, что видел и слышал его персонаж. Игрок даже чувствовал все то же самое: боль при ударах или ранениях… правда, не умирал. То есть не умирал по-настоящему, в реальности. Виртуальные технологии так далеко еще не зашли.
Сама Элли считала игры глупым занятием и к тому же опасным: разве это нормально, что Джейк столько часов тратит на них? И еще эта дверь… Джейк постоянно запирался.
В общем, игры и комнату Элли считала серьезной проблемой.
Припарковавшись, она забрала из машины пакеты с продуктами. В доме прошла через гостиную в узкую кухню, где стоял длинный ореховый стол.
Джейк забыл расстелить на нем скатерть. Странно, почему-то Элли этому нисколько не удивилась. Через боковую дверь она услышала, как играет Джейк. Ну вот, не успел с работы прийти, а уже заперся в комнате.
Сейчас Элли приготовит еду и постучится к Джейку, будет просить его, а после умолять, чтобы вышел, пока все не остыло. Полчаса спустя муженек соизволит оторваться от игр и разворчится, дескать, хот-доги остыли, подгорели… или зачем вообще понадобилось их подогревать?!
Такие моменты особенно огорчали. Элли чувствовала себя пустым местом.
Вот она подергала ручку двери в игровую комнату. Постучалась:
– Джейк? Ты меня слышишь?
Муж не ответил, и тогда она постучалась еще, на сей раз громче. Элли сама не заметила, как принялась колотить в дверь и кричать:
– Джейк! Черт подери, открой!
Наконец замок щелкнул, и Джейк вышел к супруге: в линялой синей рубашке, шортах цвета хаки, слегка обалдевший – как всегда после игр, – но по-прежнему очень милый, словно Джефф Бриджес в молодости. Внешностью Джейка Элли восхищалась со школы, когда они только встретились, начали ходить на свидания, потом решили, что у них все серьезно, и поженились. Джейку Элли тоже нравилась. Ему нравились ее длинные черные волосы, стройная фигура… Хотя почему, собственно, нравились? Прежде он был ненасытен и хотел Элли всегда и буквально везде. Вот только за последний год эта жаркая животная страсть поутихла. Замужние подружки Элли все как одна твердили, что это естественно; мнения матери Элли спрашивать побоялась. У той нашлось бы иное объяснение холодности Джейка.
Муженек между тем глупо улыбнулся и произнес:
– Привет, куколка. Прости, я забыл накрыть на стол, но у меня уровень с прошлой ночи не пройден.
– И?
– Он сложней, чем я думал, нужно еще немного времени. Знаешь, эти игры полны сюрпризов…
– Нет, не знаю, – горько ответила Элли. – Да и откуда бы? Ты ведь не приглашаешь меня поиграть.
– Тебе же это неинтересно.
– С чего ты взял? Боженька в телеграмме сообщил?
– Ты сама всегда… – смущенно пролепетал Джейк.
– Я старалась быть вежливой. Знала, что ты хочешь поиграть один.
– Дорогая, все не так!
– Правда? Ну и отлично! Сыграем на пару?
– Я еще не обедал.
– Когда это тебя останавливало? – напомнила мужу Элли. – Моя стряпня всегда тебя ждала, и в этот раз никуда не денется.
– Есть охота.
– Я что, неясно выразилась? – холодно произнесла Элли. – Жить в браке – значит делиться. Пока не поделишься со мной опытом игры, обеда не дождешься. Может, так я узнаю, чем игры привлекательней меня?
Джейк постарался изобразить недоумение, затем посмотрел на жену глазами несправедливо обиженного щеночка и только потом, поняв, что уловки не сработали, произнес:
– Ну что ты разворчалась?
– Это я еще не ворчу, – предупредила его дражайшая половина.
Джейк подозрительно прищурился:
– Точно хочешь сыграть со мной? Эти игры порой такие жестокие.
– Это всего лишь игры.
– А вот тут ты ошибаешься! – воскликнул Джейк с таким жаром, с каким ему неплохо было бы вступаться за Элли, когда его дружки отпускали насчет нее похабные шуточки или делали двусмысленные намеки.
– Просто покажи, что мне делать.
Джейк еще какое-то время пристально смотрел на жену, затем ответил:
– Хорошо, приготовься. Надевай шлем, начнем с простого – сыграем в «Стрекозу».
Элли надела специальные очки со встроенными микрофоном и наушниками и сразу как будто перенеслась в другое место. Чуть ли не в другой мир. Вместо стен игровой комнаты ее окружали бледно-лиловые своды пещеры, под ногами лежал покатый пол из синих и желтых пластмассовых ромбиков.
– Садись в стрекозу, – сказал Джейк. – Вон в ту штуковину из нержавеющей стали. Просто подойди к ней, все остальное сделает механизм автоматической компенсации.
Элли пошла в указанном направлении и в какой-то момент перенеслась внутрь стрекозы. Элли растворилась в механизме, стала его сознанием, бестелесным духом, отвечающим за управление. Корпус стрекозы представлял собой длинный металлический цилиндр, впереди из него торчал тонкий заостренный хоботок.
– Где я? – спросила Элли.
– В стрекозе номер два. Я в стрекозе номер один.
На боку машины Джейка был нарисован лютик. Фи, какая безвкусица!
– Что нам делать? – спросила Элли. – Любоваться друг другом?
– Лови кольцо и постарайся забросить его в мои ворота.
– Что еще за кольцо? – только и успела поинтересоваться Элли, как в воздухе, слегка подрагивая, возник переливающийся желтым и красным огнями обруч.
– Мило, – заметила Элли. – И что дальше?
– Смотри и учись. – Стрекоза Джейка подлетела к обручу, насадила его на хоботок и, ловко облетев Элли, метнулась к круглым каменным воротам у нее за спиной. В них-то Джейк и забросил обруч, непринужденно и грациозно.
– Подумаешь, – сказала Элли. – Мне сделать то же самое?
– Да. Или хотя бы попытайся мне помешать.
В воздухе возникло новое кольцо. Элли, отдав стрекозе мысленный приказ, полетела навстречу обручу, но Джейк ее опередил. Насадив кольцо на хоботок, отшвырнул его в сторону.
Элли попалась на уловку и полетела следом за кольцом.
Она почти достала его, но тут… подлетел Джейк и ударил в борт. Ее стрекозу закрутило, повело в сторону. Когда Элли восстановила контроль над машиной, Джейк вновь завладел кольцом. Элли хотела перехватить мужа, однако тот увернулся и забросил кольцо в ворота.
– Не так-то все просто, да? – заметил Джейк.
– Я не знала, что правила допускают борьбу.
– Бодаться можно во всех играх. Есть и такие, в которых приветствуется полный контакт.
– Давай еще разок, – потребовала Элли.
Она развернулась лицом к Джейку и подождала, пока в воздухе между ними снова появится кольцо. Стоило Джейку метнуться вперед в попытке насадить на хоботок огненный обруч, как Элли перехватила муженька и так сильно врезалась ему в бок, что стрекоза номер один, вращаясь, отлетела прочь. Элли спокойно, не торопясь, забросила пойманное кольцо в ворота Джейка.
– Еще раунд? – елейным тоном предложила она.
– А то! – пробормотал Джейк и бросился к кольцу, едва оно материализовалось. Этого Элли и ждала. Она подлетела к Джейку и мягко толкнула его в бок. Стрекоза номер один прошла мимо цели, и тогда Элли, которая тщательно все просчитала, точнехонько насадила обруч на хоботок.
Уклонившись от Джейка, она подлетела к его воротам и забросила в них кольцо.
Они сыграли еще пять раундов. Четыре раза Элли, предугадав действия Джейка, успешно подсекала его и сама забрасывала кольцо в ворота. На пятый она проиграла – намеренно, впрочем, чтобы не расстраивать мужа. Победив в последнем заходе, Джейк предложил сыграть во что-нибудь другое.
– Во что-нибудь… ммм… более прогрессивное, – сказал он.
– Согласна, – отозвалась Элли. – Есть конкретные предложения?
– Да, игра называется «Арена». Я приберегал ее на тот случай, если характер у тебя совсем испортится.
Опьяненная победами, Элли ответила:
– Смотри не разочаруй меня.
Она оказалась посреди гигантской арены. С трибун кричали и свистели десятки тысяч людей. Их язык отдаленно напоминал латынь, которую Элли проходила в средней школе. И – странное дело – она понимала каждое слово.
Из одежды на ней была только оборванная туника, а в правой руке Элли сжимала… Библию.
– Крови! – в унисон вскричали зрители. – Мы жаждем крови!
Заслышав громоподобный рев, Элли обернулась.
Со спины к ней приближался черногривый лев: пятьсот фунтов мускулов и сухожилий. Лев крался, припав к песку арены. Вот он опять зарычал. Зверь подошел так близко, что Элли могла пересчитать зубы у него в пасти.
Внезапно ей почудилось, что в морде льва проглядывают знакомые черты. Элли пригляделась. Так и есть, лев похож на Джейка!
«Ну что, Элли, – произнес голос у нее в голове. Это к ней обращался лев-Джейк. – Не разочарована? Сама напросилась. Может, пока не поздно, вернешься в кухню, где тебе самое место?»
Элли огляделась в поисках копья или хотя бы ножика. Нет, вокруг был только голый песок. Интересно, успеет она добежать до стены и вскарабкаться по ней или Джейк настигнет и стащит назад на арену? Стена была в пятидесяти футах от Элли, бестия – примерно в двадцати.
Даже если Элли обгонит зверюгу, то не сумеет залезть на гладкий барьер высотой десять футов.
Так, думай, велела себе Элли. Это ведь игра, в ней действуют правила, а значит, должен быть и способ выиграть!
«Побеждает сильнейший, – все так же телепатически ответил довольный Джейк. – Это здесь единственное правило».
Элли прикинула варианты. Первый – стоять на месте и быть съеденной. Второй – бежать, быть пойманной и съеденной. Третий – ошеломить Джейка, кинувшись на него, может, даже сбить с ног и… что? быть съеденной?
Тем временем Джейк, все так же, низко стелясь, приближался. Из пасти у него капала горячая слюна. Зверь предвкушал бойню.
«О господи, – взмолилась про себя Элли, тут же позабыв, что находится в игре. (Хотя кто знает, может, игры давно закончились?) – Так ведь нельзя…»
До нее вдруг дошло: правила обычной жизни тут не работают. Это мир арены, и в нем у Элли оружие другого рода.
Упав на колени, она обеими руками крепко прижала Библию к груди.
– Господь – Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться… – пропела она и следом процитировала весь псалом 22.
Голос льва у нее в голове рассмеялся:
«Отличная попытка, Элли, но мы ведь с тобой атеисты. Если даже на Небе есть Бог, в чем лично я сомневаюсь, то с какой стати Ему тебя слушать?»
– С такой, что в этом мире я не атеистка, – ответила Элли и несколько раз кряду прочитала «Славься» и «Отче наш», добавив для верности: «Иншалла!» 
«Он тебя не слышит», – оскалился Джейк так близко, что Элли ощутила его зловонное дыхание.
И тут между ними возник горящий куст.
– ОТМЩЕНИЕ МОЕ! – пророкотал терновник.
«Но…» – вяло попытался возразить Джейк.
– ТЫ ТВАРЬ МОЯ, И Я ЖЕ ТЕБЯ ИЗНИЧТОЖУ. СГИНЬ, ЗВЕРЬ!
И Джейк исчез.
– Тебе просто повезло, – пробубнил он, когда супруги вернулись в игровую.
– Спорю, ты думал иначе, когда дрожал как осиновый лист и мочился себе под ноги там, на арене, – возразила Элли.
– Больно не зазнавайся. Тебе дважды повезло. Теперь давай попробуем «Бал чудовищ».
Элли опустила взгляд на стол и увидела… нет, не Бориса Карлоффа, а Джейка. Правда, такого, каким ни разу его не видела и, надеялась, не увидит. Этот Джейк смотрел перед собой мертвым, остекленевшим взглядом; этот Джейк был восьми футов ростом; у этого Джейка из головы и шеи торчали электроды.
– Оно живое! – вскричал бестелесный голос. – Мое создание живое!
Джейк медленно и с большим трудом принял сидячее положение, свесил ноги со стола. Взгляд его мертвых глаз уперся в Элли, губы изогнулись в похотливой улыбочке.
– Даже мертвый, ты – это ты, – заметила Элли.
Неуклюже встав на ноги и вытянув вперед для равновесия руки, Джейк – ни дать ни взять настоящий Карлофф – попер на нее.
– Господь – Пастырь мой… – начала было Элли.
– Только не в этой игре, – произнес бестелесный голос. – Здесь Он в правилах не прописан.
«Чего боится это чудище? – Элли попыталась припомнить сюжет соответствующего фильма. – А, точно, огня!»
Элли порылась в карманах в поисках спичек или зажигалки. Как назло, она два месяца назад бросила курить.
В углу на верстаке лежали пистолеты и ножи, однако что проку от оружия, если твой противник и без того мертв?
Так, ладно, чем еще можно пронять ходячий труп? Бог ему не страшен, его не застрелишь, не зарежешь, не подожжешь… Что еще можно использовать?
Элли попятилась. Джейк припер ее к стене, попытался схватить, но она, хоть и с трудом, увернулась. Отбежала в дальний угол лаборатории. Оглядев многочисленные пробирки, подумала: «Может, вылить на Джейка что-нибудь?.. Нет, в школе я химию почти завалила, не соображу, какой препарат на что годится».
Джейк еще несколько раз попробовал схватить Элли, но та неизменно ускользала в последний миг.
«Думай рационально, – велела она себе. – Ты в лаборатории. В лаборатории из научно-фантастического фильма, а в научной фантастике все подчиняется законам природы. Ответ где-то близко».
Элли еще раз огляделась: всюду были пробирки, химикаты, записки на немецком.
Погодите-ка! Мертвецы в научной фантастике не ходят, а этот способен переставлять ноги, хоть и не разговаривает.
Он творение Мэри Шелли, ну, или его голливудская версия. Элли нахмурилась. Если Джейк – чудовище Фран кенштейна, то кто тогда она? Элли глянула в отражение в зарешеченном окне. Она не Эльза Ланчестер, не жена монстра. Элли присмотрелась… Она выглядела в точности как и в реальной жизни. Проклятье, игра даже не по книге! Что вообще происходит?!
Думай, думай, думай!
Наконец Джейк дотянулся до нее и схватил. Элли взвизгнула, у нее оставались считаные секунды на то, чтобы найти выход. Монстр ее либо убьет, либо изнасилует… Нет, мертвецы людей не насилуют. У них нет желаний, а Джейк в этой игре должен подчиняться законам науки.
Стоп! Минуточку! Это Джейк обязан подчиняться законам науки, потому что во времена Мэри Шелли история Франкенштейна считалась научной фантастикой. Тогда полагали, что электрический ток способен оживить мертвую плоть, но сегодня всем известно: это не так. Сегодня роман Мэри Шелли – просто ужастик, страшная сказка. Элли не обязана действовать как в научной фантастике, ей достаточно представить себя в сказке.
Едва подумав об этом, она сосредоточилась и начала увеличиваться в размерах. Вот она шести футов ростом, семи, десяти… Когда Элли выросла в двенадцатифутовую великаншу, Джейк уже не мог держать ее. Он в страхе съежился.
– Как дела, малыш? – крикнула сверху Элли.
Она расправила крылья и взмахом руки заставила стену исчезнуть. Подхватила Джейка и понесла его над глубоким горным ущельем. Джейк попытался что-то сказать, но мертвые уста его не слушались.
Элли наколдовала телепатическую связь с мужем.
«Только не урони!» – в панике взмолился он.
«Это же просто игра».
«Так и есть, но у меня давление зашкаливает и сердце заходится как сумасшедшее. Я сейчас умру со страху».
«Внуши себе, что это не по-настоящему», – ответила Элли, взлетая все выше и выше.
«Умоляю!»
«Ну, кто победил?»
«Черт подери, Элли!..»
«Что-то у меня крылья устали, – намекнула она. – Так кто победил?»
«Ты».
– Ты снова обмочился. На этой неделе белье стираешь сам.
– Сыграем еще раз. Последний, – сказал Джейк.
– Кое-кто из нас туго соображает, – вздохнула Элли. – Во что еще ты хочешь мне проиграть?
– В «Детский ад».
– Ты хотел сказать – «Детский сад»?
– Нет, «Детский ад».
Элли оказалась посреди детской спальни, полной огромных игрушек. Одна из них вдруг пошла на Элли: здоровенная, под десять футов ростом, в виде мужчины, безобразная, страшная. Ее кожа, темно-бежевая, имела зеленоватый оттенок; вместо рта зияла окровавленная щель, полная острых зубов; глаза ходили ходуном – вверх-вниз, вверх-вниз. Они постоянно слезились, и чтобы чудовище могло видеть, их протирали миниатюрные дворники. Походка была одновременно неуклюжей и жуткой; игрушка шла, переваливаясь с одной похожей на капер ноги на другую. И да, это был Джейк, плод его разбушевавшейся фантазии. К тому же невероятно сильный плод. Впрочем, больше всего пугал его взгляд, в котором читалась безудержная ярость. Джейк, наверное, здорово потрудился, создавая эту куклу.
– Эй, а как же я? – спросила Элли. – Мне разве образ не полагается?
– Полагается, – ответил Джейк. – Мы называем их симулякрами. Тебе достанется готовый симулякр, ведь ты не создавала своего. Вон за той стеной можно выбрать что-нибудь.
Зайдя за низкую голубую стенку, Элли увидела целый ряд симулякров. К каким-то она даже приглядываться не захотела, настолько они были уродливы. В конце концов Элли остановила выбор на кукле с крылышками, в милом желто-оранжевом бальном платьишке и легкомысленной шляпке из красного фетра. Сама себе Элли не стала бы делать такой образ, но сейчас и этот сгодится.
Она скользнула в искусственное тело. Как ни странно, оно подошло, и с управлением Элли освоилась быстро.
Фон изменился, теперь он полностью состоял из сфер, которые накладывались друг на друга. Джейк пошел в наступление. У него было четыре руки, и нижняя пара походила на клешни лобстера. На глазах у Элли он этими клешнями ловко поймал и перекусил пролетавшую мимо пеструю бабочку.
Элли чуть не ударилась в панику. Джейк, такой большой и злобный, пер на нее, словно танк «Шерман». Внезапно он бросился вперед. Жирные, похожие на сардельки пальцы готовы были сомкнуться у нее на талии, но в последний миг Элли уклонилась.
Проклятье! Ей срочно требуется оружие! Мало того что у Джейка конечностей вдвое больше, так в одной из рук он сжимает старую, усаженную гвоздями бейсбольную биту.
Вот он махнул ею, и Элли едва успела пригнуться. Бита просвистела над головой в каком-то миллиметре, ветерком даже чуть взъерошило волосы.
Идея! Элли потянулась к шляпке на голове. Та была пришпилена к волосам длинной булавкой. Вытащив ее, Элли метнула в сторону Джейка шляпку.
«Снаряд» угодил ему прямо в лицо. Вреда не причинил, зато отвлек внимание. Джейк с улыбкой отмахнулся от шляпки, и Элли в этот момент кольнула его булавкой в ляжку. Затем откатилась в сторону и взлетела на своих крылышках. Джейк бросился на нее и чуть не упал – раненая нога отказывалась держать вес его туши.
Джейк пришел в ярость, однако Элли сохраняла ледяное спокойствие. Она кружила вокруг него, подобно умелому боксеру полусреднего веса. Шляпка вернулась к ней в руки.
И вот, приблизившись к Джейку фута на три, Элли метнула свой «снаряд» Джейку в горло.
Джейк успел отбить атаку.
– Черт подери, Элли! – взвыл он. – Ты весь день играешь не по правилам!
– Покажи мне список этих правил! – ответила Элли. Оскалившись, Джейк снова бросился на нее. Его руки и клешни дико вращались, словно крылья ветряной мельницы. Смотреть было страшно, но Элли усвоила урок: внешность в играх не имеет значения. Элли была проворнее Джейка, а он плохо управлялся с конечностями. Одной из клешней он даже умудрился поранить самому себе руку.
Супруги настороженно ходили по кругу. Муж теперь действовал осторожнее, в его взгляде Элли видела нечто вроде восхищения. Джейк не смотрел на нее так с окончания школы, со свадьбы. Как же ей не хватало этого взгляда! Она соскучилась по обожанию.
– Где ты всему этому научилась? – спросил Джейк. – Брала уроки на стороне?
– Я первый раз играю. Просто схватываю на лету.
– И то правда! Этот симулякр тебе здорово идет.
– От имени своего симулякра говорю тебе спасибо.
– А ты девушка с характером, Элли. Я стал забывать, как ты прекрасна.
Было приятно услышать от него такое.
До того приятно, что Элли на миг расслабилась и Джейк атаковал. Обеими левыми руками он схватил ее поперек талии, одной правой – за голову и потащил к себе. Обманул!
Джейк поднес Элли ко рту – огромной пасти, просто созданной для того, чтобы откусывать головы маленьким куклам.
Однако Элли еще не закончила. У нее оставалась шляпная булавка, которую она и вогнала Джейку в левый глаз.
От вопля Джейка симулякр Элли содрогнулся. Джейк выпустил ее и хотел ударить, но Элли закрыла ему обзор шляпкой. Потом зашла за спину и пнула по раненой ноге. Джейк рухнул на пол.
Тогда Элли вернулась на прежнее место и, готовая выколоть ему правый глаз, сказала:
– Самое время признать поражение.
– Сдаюсь, – проскрипел Джейк.
– Не слышу, – сладко пропела Элли.
– Сдаюсь. Сдаюсь! СДАЮСЬ!
Когда они снова оказались в игровой, Джейк потер полученные в виртуальной реальности раны.
– Черт возьми, Элли! – восхитился он. – Ты просто дьявольски хороший игрок!
– Спасибо.
– Почти не уступаешь мне, – добавил он таким тоном, будто польстил жене дальше некуда.
– Неужели? – спросила она.
Угрозы в ее голосе Джейк не заметил.
– Точно-точно. Будет желание – заходи сюда, играй вволю. После готовки и уборки, само собой.
– Очень щедро с твоей стороны, Джейк.
– А, была не была, – великодушно произнес он. – Сыграем еще, прямо сейчас.
– Да-а? – протянула Элли.
Джейк взглянул на нее с томным прищуром. Ха, Джордж Клуни, понимаешь!
– Да, но сначала… почему бы нам не отправиться в спальню и не поиграть там?
Элли улыбнулась своей самой соблазнительной улыбкой:
– Думаю, мы и здесь можем оторваться по полной.
У Джейка чуть слюнки не потекли.
– И как я сам не догадался!
– Для верности следующую игру я, пожалуй, выберу сама.
– Как скажешь, детка! Чего тебе угодно?
– О, чего-нибудь с полной свободой действий, где правила можно придумывать на ходу.
– Я весь нетерпение.
– Я тоже, – чуть менее соблазнительно ответила Элли.
И вдруг Джейк остался совсем один. Он поискал взглядом Элли и не нашел ее, а потом вдруг рядом с ним в воздухе повисла огромная женская голова. Да ведь это была вылитая Элли! Грубым голосом она принялась отчитывать Джейка: ты тряпка! вечно разбрасываешь носки по всей спальне! мусор проносишь мимо измельчителя!
Только он раскрыл рот, чтобы ответить, как рядом с первой головой возникла вторая, а следом за ней – еще дюжина. Все они не стеснялись выражать недовольство Джейком. Когда он пытался возразить одной голове, в дело вступало пять или шесть других. Он сам не заметил, как его окружило полсотни Элли, и каждая осыпала справедливыми обвинениями.
– А-а-а, Элли! – взвыл Джейк. – Что происходит?!
– Это моя игра. Называется «СуП».
– «СуП»? В каком смысле?
Все пятьдесят Элли злобно усмехнулись:
– СуП – сокращенно от «супружеское перевоспитание».
– Понял, – взволнованно произнес Джейк. – Хорошая шутка, поучительная. Давай выйдем из этой игры.
– Ни за что, – ответили Элли. – Я только начала.
У Джейка засосало под ложечкой. Он вдруг понял, что ему предстоит самая долгая в его жизни игра и что он непременно проиграет.

Разговор на Марсе

Корабль садился, взметая облака красной пыли. Правда, сквозь тонированные стекла кабины пилотам она казалась серо-зеленой. Было это неспроста, хотя никого не заботило.
Пассажиры в просторном салоне сидели в комфортабельных креслах, позволяющих принимать совершенно любую позу. Вместо иллюминаторов, которые, видимо, сочли излишними, были смонтированы экраны на подвижном кронштейне. И не важно, что пассажиры видели происходящее за бортом в искаженных цветах. Это никого не волновало. (И тоже неспроста.)
Двое пассажиров на местах ВС-112 и ВС-113 переглянулись. Первым заговорил тот, которого звали Петр.
– Иван Михайлович, вот мы и на Марсе.
– Вполне может быть, Петр Дембровский, – ответил сосед.
– Нам скоро выходить.
Иван равнодушно пожал плечами:
– Может, так, а может, и нет. Не исключено, что двигатели вновь запустят и мы полетим обратно на Землю.
– Сильно сомневаюсь. Наша высадка на Марсе – результат долгих и кропотливых расчетов. Мы на месте, мы практически марсиане.
– В твоем голосе я слышу ликование, Петр. По-твоему, это так здорово – очутиться на Марсе?
Петр удивленно уставился на собеседника:
– Разве это не победа всего человечества? Разве это не редкое проявление неукротимого русского духа?
– Ну, как скажешь, Петр.
– Да-да, именно это я и хочу сказать! Иван, подумайте, сколько наши предки трудились, чтобы этот день настал. Мы исполняем их мечту!
Иван снова пожал плечами. Выглядел он нездорово, если не сказать жалко: лицо позеленело, губы под усами а-ля молодой Фридрих Ницше приобрели бледно-охристый оттенок. Глаза покраснели.
Петру даже сделалось обидно. Своим болезненным видом Иван словно показывал, что он думает обо всей этой экспедиции на Марс, о великом приключении, ради которого они покинули тихую родную деревеньку под Омском и отправились в большой и неизведанный мир Солнечной системы.
Двигатели корабля наконец умолкли, и пассажиры стали собираться. Расстегнув ремни, они поднимались на ноги, прятали по карманам дорожные журналы для космических путешественников. Кто-то, пыхтя, снимал чемоданы и сумки с багажных полок над креслами, кто-то уже шаркал по проходу в сторону люка.
– Все выходят! – заметил Петр.
– Ну и пусть.
– Идемте с ними.
– Вечно тебе за кем-то надо увязаться, – поддел Петра Иван. – Если кто-то покидает корабль, то и ты за ним.
– Что в этом плохого?
– Как овца на бойню!
– При чем здесь бойня? – не понял Петр. – Люди спокойно высаживаются на новую землю. Идемте, нельзя отставать.
– Да мне и здесь хорошо, – заартачился Иван.
– Вам не стыдно? Только вчера жаловались, что спина болит! – напомнил Петр.
– Ну и что? Корабль все равно удобный. И потом, откуда ты знаешь, что мы на Марсе? Я что-то указателей не заметил. Вдруг мы совершили незапланированную посадку на одном из спутников?
– На спутник мы уже садились – забыли? Заправлялись и пополняли запасы еды.
– Я бы не рискнул называть едой тамошнего цыпленка по-киевски.
– Мне он тоже не по вкусу, – признался Петр. – Если честно, хочется рыбки. Свеженькой. Но рыбу на Марсе не разводят, у них мало воды.
– Разве надо много воды, чтобы наполнить резервуар с живой рыбой?
В этот момент из кабины вышел капитан судна Илья Шмиренский.
– В чем дело? – спросил он. – Вы, двое, чего расселись?
– Я вот жду товарища. – Петр ткнул пальцем в Ивана.
– А я сам не знаю, чего жду, – ответил Иван.
– Значит, так, молодежь, – сказал Шмиренский. – Шагом марш на выход. Мне еще назад на Землю лететь, забирать следующую партию пассажиров. Не могу же я задерживаться из-за двоих трусов! Новой планеты они испугались…
– Это кто здесь трус? – возмутился Иван.
– Ты, наверное, не я же. Я сделал все, что от меня требовалось и чему меня учили, – привел свой корабль на Красную планету.
– Вы другое дело. Вы исполнитель, у вас особые привилегии, потому и не боитесь. Нам же говорили, что Марс красный, а он, – Иван ткнул пальцем в экран монитора, – какой-то серо-зеленый.
– Это естественное искажение цвета.
– Мы тоже подвергнемся каким-нибудь естественным искажениям? – сострил Иван.
В этот момент из-за спины капитана вышел другой член экипажа. Он снимал все происходящее на камеру.
– Вас снимают! – воскликнул капитан. – Выходите, не позорьтесь!
– Если вам не нравится, можете потом вырезать, – предложил Иван.
– Пленку ни на сантиметр не сократят. Высадку на Марс мы покажем полностью, как бы она ни затянулась.
– Кстати, затянулась она уже порядком, – заметил оператор. – Пленка вот-вот закончится.
– Врете, – возразил Иван. – У вас видеокамера, в ней пленка не кончается.
– Все когда-нибудь кончается, – возразил оператор. – Даже видеопленка.
– Знаете, меня терзают сомнения, – произнес Иван. – Сдается мне, что мы не покидали пределов Земли. Так, покружили пару месяцев над пустыней. Скажем, над Сахарой. Теперь начальство приказало высаживаться, и нас про дают в рабство какому-нибудь арабскому шейху! Вот на что это похоже.
– Бред, – сказал капитан. – Здесь на миллион километров вокруг ни одного араба.
– Вы сами немного похожи на араба.
– Да я грузин!
– Ага!
– Что – ага?
– Так, ничего…
– Прошу прощения, – обратился к капитану оператор, – но этот юноша сошел с ума. Правда, не окончательно. Не секрет, что вокруг Марса скапливается плотное облако негативной энергии. Один видный эксперт недавно заявил, что межпланетным переселенцам становится все труднее преодолевать эту пелену концентрированных и искаженных данных. Мы могли оказаться где угодно.
– Я тоже про это слышал, – сказал, выходя из кабины, взъерошенный паренек. Видимо, помощник оператора: за плечами он нес большую сумку-чехол для камеры. – Меня Мишей зовут, – представился он. – Я под слушал ваш разговор, и мне стало жутко интересно. Видите ли, давным-давно мы еще удивлялись странным явлениям – когда вдруг сочеталось несочетаемое. Например, мы поразились бы, встретив человека с попугаем вместо руки.
Миша указал на экран, и все увидели верзилу в черном. Казалось, он ждет автобус на остановке; такой обычный, ничем не примечательный человек, если не считать попугая у него вместо левой кисти.
– Впору воскликнуть: «О чудо!» – продолжил Миша, – но в журналах на Земле про такое писали. Даже по Си-эн-эн передачу недавно показывали. Это вроде называется… попугайное расстройство психики. Первые случаи были отмечены на Мадагаскаре или в Бенине, не помню. В общем, у африканцев генетическая предрасположенность к такого рода заболеваниям. Налицо материализация психоза.
– Уверен? – спросил Саша, оператор. – Ты только что доказал существование непроницаемой сферы неизвестности, но ведь мы сами сейчас внутри ее пределов. Так откуда тебе знать наверняка?
– Мы же русские, дружище, – сказал Миша. – Русский без таких загогулин жить не может. Сейчас мы будто в самом настоящем научно-фантастическом романе. Некогда подобное было доступно только англоговорящим народам, лишь они умели мыслить научно-фантастическими категориями. Но у русских границы мышления куда шире, мы превзошли остальных.
– И как, по-вашему, происходит то, что происходит с нами? – спросил Петр.
– Физики доказали, что из ничего всегда рождается нечто. Не порою, а именно всегда и постоянно. Из чего еще рождаться чему-то, как не из ничего?
– То есть все нереально?
– Наоборот, – сказал Иван, внезапно решив присоединиться к беседе, – реально все. Только нам этого не постичь, потому что реальность вошла в сферу банального. То есть того, что априори не стоит внимания. Зато сейчас мы связаны неким категорическим императивом и должны изучить то, к чему прежде относились без внимания. Как к банальному.
– Браво, Иван, – похвалил его Петр. – Очень смелое высказывание. Кстати, вы не заметили: человек с попугаем через свою птицу курит сигарету.
– Как это по-русски!
– Молодежь! – громко и раздраженно напомнил о себе капитан.
– Так точно! – почти одновременно ответили Петр и Иван.
– Хорош дурачиться. Приписные удостоверения получили?
– Никак нет! – сказал Иван.
Достав из кармана две корочки, командир корабля вручил их молодым людям:
– Вот, держите. Предъявите сержанту, он определит вас на должности в оборонительном корпусе. Не забивайте голову ерундой вроде того, что реально, а что – нет. Просто исполняйте приказы.
– Так точно, – ответил Петр. – Разрешите спросить: а от чего мы обороняемся?
– Отставить вопросы. Получив назначение, вы пообедаете, и вам прочтут вводную лекцию.
Молодые люди кивнули и спустились на серо-зеленую поверхность Марса.

Лавка старинных диковин

Посвящается всем лавкам диковин, 
описанным в литературе со времен Диккенса, 
и тем, которые еще ждут своей очереди. 

Я шел по восточной стороне Двенадцатой улицы. Шел не спеша, в прогулочном, я бы сказал, размеренном темпе. Хотя, если честно, трудно ходить размеренно на металлических ногах, пусть даже они собраны по технологии «Форд инжиниринг», позволяющей имитировать естественную гибкость. Мне постоянно кажется, что походка у меня дерганая, хотя друзья-люди на сей счет помалкивают.
Я робот, и зовут меня Эдвин Робот 233а334с. Я работаю в учрежденной людьми Райтом, Моррисом и Блейком проектной компании. Всего нас пятеро, и двое – это разумные машины.
Нам подкидывают идею, и мы развиваем ее, пестуем, как можно полнее раскрывая коммерческий потенциал. С клиентами обращаемся вполне по-человечески, да и о фирме заботимся. Мне хорошо платят, и жизнь у меня прекрасна. У нас, разумных роботов, все права людей, и это естественно, поскольку наши мыслительные способности в тысячи, а то и в миллионы раз (зависит от модели робота) превосходят человеческие. Интеллектуальная сила моего деда по прямой серийной линии, аа14323аа, превосходила человеческую всего в тысячу раз. Моя – более чем в миллион.
Умеем мы думать и о возвышенном. Например, никто не знает о бейсболе столько, сколько известно мне. Я до бесконечности могу рассуждать о поэзии елизаветинской эпохи и даже сочиняю порой недурственные имитации произведений того времени. На эту тему – как и на большинство других – я прочитал и запомнил все книги.
Я так стараюсь, чтобы лучше понимать людей. Любой факт – о чем угодно – усваиваю легко и просто. Сложности возникают с нюансами поведения, которые люди время от времени демонстрируют. Пожалуй, не стоит включать их в схему собственного поведения, от которой, впрочем, было бы неплохо хоть изредка отклоняться.
Именно поэтому в прошлый четверг я сел на поезд до Нью-Йорка, а приехав в город, спустился в подземку и от правился в южный Манхэттен. Просто захотелось прогуляться по Ист-Виллидж.
Стоял чудесный осенний денек, один из тех, что нравится машинам из плоти (так мы, роботы, называем между собой людей). Нам, роботам, любая погода сойдет, мы водонепроницаемы, однако прелесть солнечного дня я учел.
Следуя по восточной стороне Двенадцатой улицы, я наткнулся на лавку старинных диковин. По крайней мере, так ее назвали бы в Англии периода Диккенса. Это был небольшой магазинчик с эркером, заставленный всякой всячиной: от старинных патефонов до ламп с цветными абажурами, бесконечных убогих керосинок, диванов и приставных столиков. Тогда я и заметил в витрине его, Стива.
Этот человек сидел в кресле и читал газету при свете лампы на гибкой ножке.
Еще несколько лет назад в витрине магазина, особенно где продают электронику, можно было встретить робота. Потом Верховный суд признал человечность разумных машин, и нас перестали продавать. Мы, роботы новейших моделей, рождаемся свободными. При желании можем поступить к кому-нибудь на службу, но желание не возникает. Зачем служить, если можно устроиться в компанию, где по достоинству оценят твои способности?
Точно так поступают и люди – нанимаются на платную службу. Но этот… Он просто сидел в витрине, среди прочих вещей на продажу.
Мне стало интересно, и я вошел в магазин. Спросил у владельца, где он купил этого человека. Пожав плечами, владелец лавки ответил:
– Он просто пришел ко мне и попросил продать его. Закон этого не запрещает.
– Могу я с ним поговорить?
– Ну разумеется.
Я подошел к сидящему в кресле мужчине и, откашлявшись, представился:
– Здравствуйте, меня зовут Эдвин Робот 233а334с.
– А меня Стив, – ответил мужчина в кресле.
Возраста он был преклонного: лет семидесяти-восьмидесяти; лицо чистое, но морщинистое; черный костюм старый, но отутюженный; ворот сорочки потрепан, а галстук завязан чересчур туго.
– Смотрю, вы продаетесь.
– Все верно.
– Очень необычно.
– Зато не ново.
– Как вы дошли до этого?
– Просто выставил себя на продажу.
– Если я куплю вас, какие обязанности это на меня наложит?
– Вы должны будете обеспечить меня едой и кровом, а также чем-нибудь вроде игрушек, чтобы мне не скучать. Я стану вашим домашним питомцем.
– И что мне с того?
– Получите то же, что получает любой, кто заводит добротного питомца. Мою верность. Дома вас всегда будут ждать.
– Почему вы решили продать себя?
– По-моему, все логично. Я стар, к труду непригоден. Ни семьи, ни друзей. И что хуже всего, мне нечем себя занять. Вот я и подумал: неплохо бы продаться. Закон этого не запрещает! Поразительно, как до этого раньше не додумались.
– Считаете, вашему примеру последуют?
Пожав плечами, Стив снова принялся за чтение.
Внешне Стив, конечно, не был образцом качества, однако для робота физическая красота значит не много. Он приглянулся мне по другой причине: был умен, даже если учесть его ограниченные – и по нашим, и по человеческим меркам – мыслительные способности. Стив успел поездить по всему миру и о многом узнал сам, а не из книг.
Я купил его и на следующий день отправился на работу в «Альфоскан».
По вечерам я наслаждался рассказами Стива о Венеции, Ибице и Париже. И пусть информация была не совсем точной, Стив делился со мной личными впечатлениями, воспоминаниями. То есть уникальными данными.
В первые же несколько дней я научился содержать человека как домашнее животное. Его нельзя кормить один раз или дважды в день, как собаку. Человек требует трех приемов пищи плюс перекусы в промежутках между ними. Время от времени он выпивает стаканчик чего-нибудь горячительного, особенно по вечерам. Человеку нельзя позволять объедаться, поэтому порции стоит подавать умеренного объема. Стив добавки просил редко, и ему вполне хватало печенья со стаканом молока.
Я зарабатывал более чем достаточно, чтобы содержать питомца, пусть даже и двуногого.
Стив изменил мою жизнь. Утром я уходил на работу, а он оставался дома. То и дело прибирался, хотя этого и не требовалось – я ведь установил автоматические системы очистки жилища.
Питомца я никогда не запирал. Люди, если их круглые сутки держать в четырех стенах, хиреют и становятся раздражительны. У Стива имелся дубликат ключа от дома. Человека не надо запирать, даже если он твоя собственность. Правда, Стив и не давал повода сажать его под замок. Порой он уходил гулять на весь день, прохаживался по парку Бичвуда или городским кварталам. Голодным он у меня никогда не ходил: я давал ему денег на кофе и сэндвич.
Он не рассказывал, чем занимался до того, как я его купил, да я и не спрашивал.
Вечером он возвращался, мы беседовали, и потом Стив ужинал. Мы немного смотрели телевизор, и на этом наш день завершался.
Стив стал чудесной компанией. Он подарил мне то, чего у меня прежде не было и о чем я даже не мечтал, – подобие семьи. Мне стало за кем приглядывать, с кем разговаривать. И о ком, не побоюсь этого слова, заботиться. Все шло просто замечательно и шло бы так и дальше, если бы однажды ко мне не вломились.
Свое жилище в Бичвуде, что на юге штата Коннектикут, я защитил статической электронной системой безопасности, как и все мои соседи. В пол были вмонтированы датчики движения, над входной дверью висела статическая камера. Когда я или Стив уходили, система включалась автоматически. Если бы кто-то проник в дом, она послала бы сигнал в штаб компании «Дом под защитой», и они оповестили бы полицию. Те отправили бы по нужному адресу наряд… Идея проста и вроде бы гениальна, однако несовершенна – как и сами люди, о чем я, случается, забываю.
Через час после того, как мы со Стивом отправились в Нью-Йорк, чтобы посмотреть новую постановку пьесы Жана Поля Сартра «Нет выхода», во всем Бичвуде и на юге Коннектикута произошел сбой энергоснабжения. Позже выяснилось, что кто-то его спровоцировал.
Еще Сартр говорил: «Ад – это другие».
В Нью-Йорке в тот вечер случилось несчастье: неподалеку от въезда в тоннель Холланда попал в аварию ведущий актер труппы. Он сломал ногу, и спектакль отменили. В виде компенсации нам дали билеты на другую пьесу, и мы, немного разочарованные, сели на обратный поезд до дома.
Стив первым почуял неладное – сработали его человеческие инстинкты. Дверь была не заперта, и внутри горел свет. Нам следовало бежать из дому, но вместо этого мы вошли в спальню и там застали двоих. Воры пытались вскрыть сейф в стене, укрытый за репродукцией картины Сезанна.
Грабители ничуть не удивились нашему приходу. Один, неверно истолковав наши со Стивом отношения, даже произнес:
– Ну-ну, что у нас тут? Старикашка и его ручной робот.
– Что вам нужно? – спросил Стив. – У вас нет права здесь находиться.
– Заткнись, старый ты сукин сын, или мы пристрелим твою железку. – Грабитель навел на меня ствол пистолета.
– Стив, – попросил я, – молчи. Не разговаривай с ними.
– Сообразительный какой, – произнес грабитель. – Только я все равно тебя пристрелю. Ненавижу машины! Всю работу у нас отняли.
Он прицелился в меня.
– Не дергайся, – снова попросил я Стива, однако тот уже начал действовать. В ту секунду он, как истинный человек, решил, наверное: пан или пропал. Стив кинулся на грабителя и успел схватить его, не дав выстрелить.
Правда, напарник вора достал свой пистолет и пальнул Стиву в голову.
Пришла моя очередь биться. Я бросился на грабителя как разъяренный терьер – мы, разумные роботы, легки, проворны и при этом неудержимы. Я схватил грабителя поперек талии и уже потянулся, чтобы взять его на удушку…
А в следующий миг ситуация вновь переменилась. В спальню ворвалось еще больше народу: люди в форме, двое полицейских и охранник. Меня оттащили от грабителя, его самого и его подельника разоружили и заковали в наручники. Стиву было уже не помочь: пуля вошла в левый глаз и пробила череп насквозь.
Меня попытались утешить, но, право же, что можно сказать роботу, который ничего не чувствует? Я ведь просто гражданин, который симулирует человеческие эмоции, не испытывая их по-настоящему.
Стив погиб. Мой ручной человек умер, спасая меня. Бедный дурак, он так и не понял, что мне ничего не грозит, ведь я давно обо всем позаботился. Даже если бы пуля повредила жизненно важный механизм, в банковском хранилище припасена точная моя копия – ее всегда можно скачать и установить.
На следующий день я вышел на работу. Какой смысл держать траур, если и так все знают: роботы не горюют.
Впрочем, Стива мне не хватает, очень. Моментов, когда я видел его истинно человеческую природу, ничем не заменишь.
Из Стива вышел отличный питомец: понятливый, послушный. Я и не замечал, каким он был великолепным спутником.
Люди часто оставляют себе сувениры на память о чем-либо или о ком-либо. Почему роботы должны быть исключением? На следующий день я изготовил чучело Стива, которое посадил в его любимое кресло в гостиной у окна.
Но городская администрация заставила убрать Стива. Сказали, это негигиенично, пускай даже я тщательно стерилизовал чучело и обработал химикатами. Это, видите ли, против человеческих обычаев. Власти сказали: «Либо похорони труп, либо кремируй».
Я их не понял. От предка, Эдвина аа14323аа, мне остались кое-какие интегрированные схемы – и это считается допустимым. Не понимаю… Разумные роботы и люди – все мы равноправны в глазах закона. Так почему я не могу оставить себе голову и тело Стива? Пусть посиживает у окна в кресле – такой, каким я его впервые встретил.

Возрожденный

– Проклятье! – раздался голос. – Я все еще жив!
– Кто тут? – испугался Ричи Каслмен.
– Да я это, Моисей Грелич, – ответил внутренний голос.
Грелич? Знакомое имя. Ну конечно же! Греличу принадлежало тело, которое Каслмен купил для своего нового воплощения.
– Я должен быть мертв, – бубнил Грелич. – Мне обещали, что я буду мертв.
– Ага, – сказал Ричи. – Теперь вспомнил. Это вы мне продали свое тело. И мне должно было достаться только тело, а не содержимое.
– Но я-то все еще здесь. И тело все еще мое.
– Не думаю, – ответствовал Ричи. – Даже если вы все еще в этом теле, оно принадлежит мне. Вы мне его продали.
– Ладно-ладно, это ваше тело. Тогда считайте меня экскурсоводом.
– Мне не нужен экскурсовод! – воскликнул Ричи. – Я купил тело и хочу оставаться в нем в единственном числе.
– Вас кто-то в чем-то обвиняет? – спросил Грелич. – Лабораторный шлемазл что-то прошляпил. И я все еще здесь.
– Убирайся!
– Ша, парниша. Мне некуда идти.
– Оставался бы… снаружи.
– Как бы призраком? Извиняй, Герби, я даже не знаю, как это сделать.
– Меня зовут Ричи.
– Знаю, но тебе больше подходит имя Герби.
Ричи попытался не обращать внимания.
– Нужно с этим как-то разобраться, – пробормотал он. – Кое-кто обязательно ответит за столь вопиющее безобразие.
– Ой, сомневаюсь, – тут же отозвался Грелич. – О! Похоже, я в квартире богатого человека?
– Где? Ничего не вижу… Господи, что за тьма вокруг?
– Не напрягайся. Кажется, управление сенсорным аппаратом тела пока при мне. Давай, пробуй теперь. Я переключил зрение.
Тут же органы чувств Ричи стали воспринимать окружающую среду. Он пребывал в постели в своей прекрасной, вознесшейся над Западным Центральным парком квартире. В другом конце комнаты стоял велотренажер. Эстамп Шагала все так же царствовал на одной из стен.
– Это моя квартира, – сказал Ричи. – Полагаю, меня доставили домой после операции. А где же сиделка?
– Сиделка! Мальчик хочет няню!
– Но это же естественно после такой операции.
– Так и я про то же.
– Ты меня не путай. Ты вообще должен быть мертв. И тебе нужна не сиделка, а труповозка.
– Да что ты себе позволяешь?
Ричи устыдился своих слов. Впрочем, в такое положение он попадал впервые. Только вчера он выбрал тело для пересадки своего разума. Необходимость в этой операции возникла, когда выяснилось, что врожденный порок сердца его собственного тела начал прогрессировать. Нельзя было терять ни минуты. Следовало немедленно отправляться в компанию по пересадке разумов. Там и обнаружилось тело Моисея Грелича, который решил покинуть этот мир, а вырученные деньги передать Израилю. В тот же день провели операцию.
Раздался звонок в дверь. Ричи вполз в халат и тапочки и пошел открывать, надеясь, что компания наконец прислала сиделку.
На пороге оказалась высокая стройная дама бальзаковского возраста с длинными темными волосами, закрученными в узел на затылке. На ней было простое пальто, в одной руке сумочка, во второй – белая папка для бумаг. Когда-то она была очень даже ничего, подумал Ричи. Что-то в ее облике было не в порядке.
– Мойша! – воскликнула дама.
– Прошу прощения, его здесь нет… – начал Ричи, но тут же был прерван Моисеем Греличем:
– Эсфирь! Ты ли это?
– А кто еще, по-твоему?
– Заходи, заходи, – пригласил Моисей.
Эсфирь аккуратно вытерла ноги о коврик и вошла в квартиру. Моисей провел ее в гостиную и предложил кресло. Он уже вполне освоился в доме Ричи.
– Слушай, а кухни у тебя нет? – спросила Эсфирь. – Мне как-то проще в кухне.
Ричи почувствовал себя героем какой-то басни. Поскольку Грелич безраздельно управлял их общим телом, Ричи все слышал, все видел, иногда мог даже вставить слово-другое, но больше ничего не мог. И никакого ощущения тела. Когда оно передвигало ногами, Ричи казалось, что он плывет над полом, а не идет.
Он слышал разговор Эсфири и Моисея. Что-то о старых приятелях Моисея из кафешки на Восточном Бродвее – они, мол, беспокоятся о его судьбе: кто-то из них вычитал в «Нью-Йорк пост», что Моисей собрался лечь на операцию по трансплантации тела – мол, он, Моисей, собрался продать свое тело. Мол, он, Моисей, заявил, что Бога постигла неудача, коммунизм постигла неудача, а теперь и капитализм также постигла неудача, и ему, Моисею, мол, нет смысла больше все это выносить. Он, Моисей, мол, собрался воплотить в жизнь еврейскую поговорку: «Если бы богач мог заплатить бедному, чтобы тот умер вместо него, бедный прожил бы свой век припеваючи».
– Так как получилось, что ты все еще жив? – поинтересовалась Эсфирь.
Ричи собрал все свои мысленные силы и гаркнул:
– А он и не должен был.
– Не поняла. Что ты сказал?
– Операция оказалась неудачной, – пояснил Ричи. – Трансплантацию осуществили, но от Моисея не избавились. Тело должно было принадлежать исключительно мне. А он, черт возьми, все еще здесь!
Глаза Эсфири полезли на лоб. Она глубоко вдохнула, потом выдохнула и попыталась взять себя в руки.
– Приятно познакомиться, мистер…
– Каслмен, Ричи Каслмен. А вы?..
– Миссис Казорни, Эсфирь Казорни. – Она нахмурилась, будто хотела сказать: «Поверить не могу!»; затем робко спросила: – Мойша, ты все еще здесь где-то?
– Конечно я здесь. Где мне еще быть?
Ричи отметил, что голос Грелича звучал более уверенно, чем его собственный, более ярко и эмоционально. Фразы Моисея были наполнены всем спектром низких и высоких звуков и полным диапазоном громкости.
– Да, Эсфирь, – тем временем продолжал Грелич, – по милости судьбы я все еще здесь. Эти клуцы из компании даже не смогли убить несчастного еврея, хотя Гитлер неоднократно показывал, как это делается. Мы, Эсфирь, живем во времена расцвета цивилизации гоев, так сказать, в ее апофеозе. У руля стоят олухи и демонстрируют нам, что значит «облажаться», уж прости за грубое словечко.
Эсфирь махнула рукой – дескать, пустяки. Она вгляделась в лицо мужчины и шепотом спросила:
– Мойша!
– Да здесь я, здесь, – проворчал Моисей. – Где еще мне быть?
– А этот парень, что живет в твоем теле, он наш?
– Атеист я! – вскричал Ричи. – Убежденный, чистокровный атеист.
– О, сечешь фишку? – сказал Моисей. – Атеизм – первый шаг на пути к иудаизму.
– Ни за что на свете! – воскликнул Ричи.
– А какого толка атеизма ты придерживаешься?
– А что, у атеизма есть еще и толки?
– Минимум два: интеллектуальный и инстинктивный.
– Ага!
– Что «ага»?
– Ты только что сам подтвердил мою любимую идею. Евреи никогда не бывают инстинктивными атеистами. Евреи, даже самые глупые, рождаются с сомнениями в мозгах и готовы спорить по любому поводу. Поэтому все евреи – интеллектуалы. И если уж еврей решится на самоубийство, то не раньше, чем поспорит об этом сам с собой, долго и взвешенно, и примет во внимание Божье мнение о суициде.
В дверь позвонили снова. Грелич открыл.
– Соломончик! – восторженно воскликнул он, обнаружив за дверью высокого чернокожего человека. – Соломон Гранди, эфиопский еврей, – пояснил он Ричи.
– Мойша, ты меня слышишь? – спросил Соломон.
– Конечно-конечно, я тебя слышу, Соломончик. Ну и что ты мне хочешь поведать? Что-нибудь из твоих афрохасидских псевдонаучных бредней?
– Я пришел просто как друг, – ответствовал Соломон.
– Очень, очень мило, – хмыкнул Грелич. – Убийца возвращается, чтобы поглумиться над трупом жертвы.
– Не вполне понял, – сказал Соломон.
– А что тут понимать? Где ты был, когда я нуждался в друге? Где ты был, когда я собрался покончить с собой?
– Покончить с собой? На труп ты не похож, Мойша.
– Я честно пытался. И все еще жив по чистой случайности.
– Так каждый может сказать. А можно сказать иначе: так называемая случайность никогда не случалась.
– Софистика! – вскричал Грелич.
Соломон задумался, потом кивнул:
– Согласен. В самом деле, я никогда не был тебе хорошим другом. Точнее, не оказался тебе хорошим другом, когда это было тебе нужно.
– Ничего не хочу знать, – сказал Грелич, уловив тенденцию в поведении Соломона.
– Мы оба ответственны за то, что с тобой стряслось, – говорил Соломон. – Ты сам себя избрал жертвой, а я стал убийцей поневоле. Вместе мы и оборвали твою жизнь. Но мы оба просчитались в отношении Бога.
– С чего ты взял? – вопросил Грелич.
– Мы полагали, что можем воплотить в реальность Великое Ничто Смерти. Но Господь ответствовал нам: «Не так все должно быть». И Он даровал нам обоим жизнь, дабы мы терзались содеянным и не могли от этого спастись.
– Бог никогда бы так не сделал, – ответил Грелич. – Ну, если бы Он существовал.
– Бог существует.
– И на каких основаниях Он бы сделал то, что, по-твоему, сделал с нами?
– Ему не нужны никакие основания. Он не зависит от собственных решений. Он может делать все, что захочет, с кем угодно и когда угодно. На этот раз он решил наказать тебя. Ты сам виноват. Бог никогда не говорил тебе, что самоубийство угодно Ему.
Ричи понравился ход разговора. Ему хвалилось (термин, к которому Ричи еще предстоит привыкнуть) наблюдать, как агрессивный интеллектуал Грелич огребает по самое не могу от Соломона, который вещает, как религиозный проповедник, и знает толк в теологических спорах. Однако неожиданно Ричи осознал, что разгвор Грелич полностью взял на себя, а он, Ричи Каслмен, и слова не проронил.
– Эй, ребята, – сказал он. – Кажется, беседа затягивается, а меня так никто и не представил.
Грелич мрачно исправил ошибку.
– Почему бы не сделать перерыв и не перекусить? – предложил Ричи, обнаружив, что может говорить более свободно. – Я бы не отказался.
– В округе есть вегетарианский ресторан? – поинтересовался Грелич.
– Господи, понятия не имею, – сказал Ричи. – В паре кварталов отсюда есть вполне приличное кубинское кафе.
– Я никогда не возьму в рот некошерную падаль, – заявил Грелич. – Не говоря уже о том, что я вегетарианец.
– Тогда сам предложи, умник, – ответил Ричи.
– Господа, – подал голос Соломон. – Мы возьмем такси – я плачу – и отправимся в нижний Ист-Сайд, к Ратштейну.
Такси высадило их на углу Второй авеню и Четвертой улицы. Заведение Ратштейна было достаточно большим, порядка ста столиков, но почти пустым. Только за одним столом расположились двое мужчин: они пили кофе, закусывали блинчиками и о чем-то спорили.
– Прошу за Философский Стол. – Соломон сделал приглашающий жест и провел Ричи и Грелича к овальному столу на восьмерых. – Здесь часто сиживали Шельпштейн из Нью-Йоркского университета, иногда захаживает Ганс Вертке из Колумбийского.
Ричи никогда не слышал раньше об упомянутых джентльменах. И ему совсем не нравилась вегетарианская кухня. Он согласился на тарелку яичных пирожных и тоник из сельдерея. Грелич заказал блинчики с клубникой. Эсфирь предпочла рисовый пудинг. Соломон выбрал себе блюдо из риса с овощами.
Официант оказался пухлым коротышкой среднего возраста с копной редких седых волос на голове. Смахивал он на европейца. Двигался медленно, словно каждый шаг давался ему с большим трудом.
– К семи часам столик придется освободить, – сказал официант. – На вечер он зарезервирован.
– Сейчас еще только три пополудни, – проворчал Грелич. – Боже упаси, чтобы известнейшим философам современности пришлось вести свои дискуссии в другом месте. Мы уйдем отсюда задолго до начала их умных бесед.
– Наши клиенты привыкли видеть их за этим столом, – ответил официант. – Меня зовут Яков Лейбер, к вашим услугам.
Поначалу разговор шел понемногу обо всем. Перемывали косточки знакомым, обсуждали происшествия и скандалы, ругали погоду и политику. Благодаря этой беседе Ричи открылось лицо старого Нью-Йорка, города с доходными домами, ручными тележками, миквами и дешевыми квартирами-студиями для студентов. Ричи казалось, что разговор идет о Нью-Йорке столетней давности, а не о современном индустриальном и деловом центре.
Когда они проезжали на такси по Второй авеню, Ричи заметил множество испанских продовольственных магазинов, парфюмерных лавок, закусочных и прачечных. То, что раньше было еврейским кварталом, превратилось в испанский баррио, или как там они называют свои трущобы.
Ричи поделился впечатлениями с Эсфирью.
– Все меняется, – вздохнула она. – Говорят, заведение Ратштейна держится только благодаря богатым еврейским мафиози из Нью-Джерси. Им хочется иметь нормальное место в центре, где можно прилично отобедать во время деловых поездок.
– Видел я когда-то фильм, – сказал Ричи. – Еврейский гангстер и его дочь, другой гангстер, молодой парень, который влюбился в дочь первого гангстера и отправился назад во времени, чтобы убить ее будущего супруга, потому что он плохо с ней обращался. Не помню, как они раздобыли машину времени, но по тем временам это смотрелось вполне логично.
– Так он заполучил девушку? – спросила Эсфирь.
– Типа того. Запутанный был сюжет.
– В выдуманных историях всегда так, – возвестил Грелич. – В жизни все совсем по-другому. Жизнь чертовски проста.
– Не могу согласиться, – сказал Ричи. Он уже понял: Грелич любит ставить вопрос таким образом, чтобы обязательно напроситься на возражение собеседника. – Как-то я писал рассказ со сходным сюжетом – тема-то не новая. И что получилось? Одна путаница. Боже ж ты мой, даже моя путаница запуталась.
Эсфирь засмеялась. Пустил смешок Соломон. Да и Грелич одобрительно хрюкнул.
– Ай, мальчик, – сказал Грелич. – А я и не знал, что ты у нас писатель.
– Ну, так уж и писатель, – скромно потупился Ричи. – Так, несколько рассказиков в журналах. В онлайновых, безгонорарных. Правда, среди их авторов есть пара имен.
– Так вы писатель?! – воскликнул официант Яков; он подслушивал разговор, накрывая стол.
– Ну, пишу немного.
В гостевой книге на своем сайте Ричи уже наталкивался на кое-какие едкие замечания профессиональных писателей. И это привело его к глубокому убеждению, что нечего звать себя писателем, пока не продашь хотя бы парочку своих творений.
– Так-так, писатель, – задумчиво покачал головой Яков, вытирая руки о фартук. – А я вот в издательском бизнесе подвизаюсь.
– Вы издатель? – поинтересовался Грелич.
– Нет-нет, что вы! Всего лишь переводчик. С румынского. У меня есть знакомый, румынский писатель-фантаст, вот я его и перевожу…
– На английский? – спросил Грелич.
– Конечно на английский! Ну вы и спросили. На урду, что ли?
– И как же зовут этого автора? – вставил свои пять копеек Ричи.
Он так и не смог повторить названное Яковом имя даже после нескольких старательных попыток и решил оставить это на потом. Но имя записал, чтобы проверить, насколько данный автор известен в научной фантастике.
– Сколько у него публикаций?
– На английском ни одной. На румынском – горы. Это вопрос времени. Я сумею его продать.
– Так вы еще и агент?
– Честь имею.
Ричи хотелось поинтересоваться у Лейбера, насколько хороши его контакты в издательском мире и не собирается ли он брать новых клиентов. Но он никак не мог найти повод перевести разговор на интересующую его тему. В конце концов созрело решение как-нибудь зайти к Ратштейну в другое время, без Соломона и Эсфири и, если судьба будет благосклонна, без Грелича. Начинающему писателю всегда полезно поддерживать хорошие связи с агентом, чем бы тот еще ни занимался.
– Как бы то ни было, – сказал Грелич, – мы собрались здесь, чтобы обсудить положение, в котором оказался я с этим гоем в голове.
Идей ни у кого не было. В итоге рассмотрели предложение вернуться в квартиру Ричи. Однако Соломон устал, да к тому же у него была на вечер назначена встреча. Греличу на сегодня хватило споров, а Эсфирь торопилась на очередную телевизионную мыльную оперу. Посему решили собраться вечером следующего дня – сначала в кафетерии на Восточном Бродвее, а затем у Ратштейна (это после того, как Ричи заявил, что оплатит счет).
Изрядно вымотанный, Ричи-Грелич рухнул на кровать и уснул без сновидений.
Утром Ричи сварил кофе, и два невольных владельца одного тела пришли к соглашению: сходить в офис компании ММТ и выяснить, что же все-таки произошло.
Грелич находил ситуацию забавной. Его страстное желание покончить с собой как-то утихло, суицидальный порыв растворился в воздухе, с новой силой проявился вкус к жизни.
Вероятно, медицинская процедура, призванная убить Грелича, вместо этого вытравила из сознания все мучившие его философские проблемы. Прежде они приводили Грелича в отчаяние, теперь же представляли сугубо академический интерес, вернее, полное отсутствие такового. С чего это вдруг гробить себя только потому, что ты не можешь решить, есть Бог или нет?
Ричи, со своей стороны, желал полностью владеть пространством своего разума без всяких там греличей в башке. Но ему понравились друзья своего случайного партнера по черепной коробке. Эсфирь – настоящая леди. Соломон – интересный собеседник. Ричи никогда не предполагал, что в мире есть темнокожие евреи, и ему очень хотелось выяснить, как такое могло произойти.
А еще был Лейбер, вполне возможно будущий агент Ричи.
Лейбер, конечно, не относился к друзьям Грелича, но как получилось, что Ричи с ним встретился? Благодаря соседству – или слиянию? – с Греличем.
У Ричи было хорошо развито чувство справедливости, и ему казалось неправильным желать смерти человеку, познакомившему его с Лейбером, который, если он действительно хороший агент, сможет изменить жизнь начинающего писателя.
И все же Ричи совсем не радовала мысль о существовании в одном теле с Греличем. А может, тот еще и шарит по воспоминаниям Ричи?
Грелич держался подчеркнуто корректно. Он не остановил Ричи в желании навестить офис ММТ, чтобы выяснить, почему это он, Грелич, не умер, – даже обладая лучшим контролем над телом. В конце концов, Грелич был изначальным владельцем этого тела и спокойно мог помешать Ричи двигаться, куда тот хочет. Он мог заставить тело весь день просидеть в квартире, или отправить его на прогулку по парку, или пялиться круглые сутки в экран телевизора.
Вместо этого Ричи-Грелич взял такси и поехал на Двадцать третью улицу.
Грелич с Ричи на борту вошел в офис ММТ и потребовал у секретарши встречи с президентом компании Свеном Мейером.
Они подождали, пока секретарша что-то шептала в телефонную трубку. Ричи подумал, что сейчас окажется, господина Мейера нет на месте и не хотите ли вы побеседовать с нашим ничего не решающим клерком, который, в свою очередь, поведает, что не в курсе вопроса, но выяснит это в максимально короткий срок.
Однако ничего такого не произошло. Господин Мейер пребывал в офисе и готов был с ними встретиться. Прямо по коридору, последняя дверь налево.
Мейер являл собой седого приземистого коротышку.
– Прошу-прошу, – послышалось из-за двери, стоило в нее только постучать. – Добрый день, господин Грелич! Мистер Каслмен с вами?
– Здесь я, – ответил Ричи. – И требую объяснений.
– Конечно-конечно, – закивал Мейер. – Проходите, садитесь. Кофе? Чего-нибудь покрепче?
– Кофе. Черный. Без сливок, – выпалил Грелич.
Мейер произнес несколько слов в телефон и снова повернулся к гостю:
– Сейчас поднесут. Джентльмены, мне очень жаль…
– Вы не отвечали на телефонные звонки, – угрюмо сказал Ричи.
– Ах, прошу прощения. Мисс Кристиансен отпросилась уйти чуть пораньше, когда Натан еще не пришел. И сегодня ее не было. А когда я все же до нее дозвонился, она оказалась не в курсе ситуации.
– Ну да, конечно! – саркастически воскликнул Грелич.
– Натана я пока тоже не могу найти, – продолжил Мейер. – Нашего лабораторного техника. Это он осуществлял операцию. Или, точнее, провалил ее.
– Ах, Натан, – мрачно произнес Грелич.
– Именно с ним нам следует говорить. Только он может объяснить ваше печальное положение.
– И где же этот Натан? – спросил Ричи.
Мейер пожал плечами:
– Я звонил ему в пансионат, но его там не было. Поговорил с его раввином, который предоставил рекомендации, когда Натан устраивался к нам на работу. Его раввин, Цви Коган, говорит, что не видел Натана уже больше недели. По его предложению я лично отправился на гандбольную площадку на углу Девяносто второй улицы и Риверсайда. Никто из игроков не видел Натана уже несколько дней.
– Вы полицию известили?
– Придется, если он скоро не появится. Других способов найти его нет.
– А что с моим собственным телом? С телом Каслмена?
– Боюсь, оно не перенесло транспортировки, – ответствовал Мейер. – Как, собственно, и ожидалось. Согласно вашему распоряжению, его утилизировали.
Услышав, что его тело безвозвратно утеряно, Ричи почувствовал острое сожаление. Тело, конечно, несовершенное, но это было его тело. А теперь у него нет вообще никакого. В физическом смысле. Только тело Грелича, который больше не желал умирать.

Вернувшись домой, Ричи посчитал, что настало самое время заняться поисками Натана Когана, пропавшего техника, ответственного за эту мегиллу (словечко Грелича). Но тут раздался телефонный звонок. Грелич не препятствовал снятию трубки.
– Ричи Каслмен у телефона.
– Господин Каслмен? Меня зовут Эдвард Симонсон. Господин Мейер недавно нанял меня в лабораторию господина Мейера. У меня образование Нью-Йоркского колледжа и все необходимые сертификаты и аккредитации. Я проработал два года в институте Цайтгайста в Цюрихе. Если вы желаете…
– Это что такое? – встрял Грелич.
– Господин Грелич? Это вы?
– Да, я. Чего вам надо?
– Я уполномочен господином Мейером сообщить, что если вы желаете вернуться в лабораторию, то, смею уверить, на этот раз операция пройдет успешно и ваше устранение не встретит ни единой проблемы. Причем без какой бы то ни было дополнительной оплаты.
– То есть вы гарантируете, что на этот раз я умру? – спросил Грелич.
– Э-э… Да, ведь это была ваша изначальная цель визита в ММТ, не так ли?
– Что было, то было. Но тогда – не сейчас.
– Значит ли это, что вы передумали?
– Я еще не решил, – признался Грелич. – Слушайте, в настоящий момент никто из нас в этом не заинтересован. Сначала нам нужно уладить кое-какие свои дела. Мы свяжемся с вами позже.
Грелич повесил трубку. Ричи обрадовался, что Грелич не принял предложения сразу и решил подождать с самоубийством. Ему не хотелось видеть, как Грелич умрет. Но не прельщала его и мысль, что и дальше придется терпеть соседство в одном теле с другим человеком.
– Нужно сперва выяснить, что и почему пошло не так, – сказал Грелич.
– Согласен, – ответил Ричи.
Снова зазвонил телефон. На этот раз трубку снял Грелич.
– Господин Каслмен? – спросил женский голос.
– Это Грелич.
– Господин Грелич, я Рахиль Кристиансен, ответственный секретарь компании ММТ. Звоню, чтобы извиниться перед вами за то, что я сделала, – поверьте, совершенно неумышленно. Я и не думала, что…
– Что произошло? – ворвался в разговор Ричи.
– Это так сложно объяснить. Мне кажется, нам лучше встретиться. Конечно, если у вас есть время.
– У меня есть время! – воскликнул Ричи. – Где? Когда?
– Есть небольшая кофейня неподалеку от моей квартиры в Бронксе. Или это, скорее, верхний Манхэттен. Я недавно в городе и знаю только, как проехать на работу и с работы.
– Как называется-то?
– Что-то там коричневое. Корова или овца. Никогда там не была. Слишком уж вид подозрительный.
– Адрес?
– Сейчас посмотрю. Я сажусь в метро на углу Сто шестьдесят седьмой улицы и Джером-авеню, а коричневое нечто в двух кварталах в сторону центра от входа, то есть, получается, на Сто шестьдесят пятой улице, восточная сторона Джером-авеню. Или это на два квартала от центра, извините, обычно я более собранная, но последние события…
– Понял, – отрезал Ричи. – Давайте так. Мы вызываем такси. Через полчаса будем в Бронксе. Так годится?
– Конечно, господин Каслмен. Это самое меньшее, что я могу для вас сделать. Но я не уверена, что заведение приличное…
– Насколько поганой может быть обычная кофейня? – встрял Грелич. – Уже едем. – И повесил трубку.
– Я собирался спросить ее домашний адрес и телефон, – сказал Ричи.
– Не усложняй. Она там будет.
Поездка на такси – само по себе интересное путешествие, не без пафоса и изрядной толики юмора. Но это совсем другая история, которую мы для ясности опустим. Скажем только, что кофейня называлась «Брюн ваш» и располагалась на углу Сто шестдесят шестой улицы и Джером-авеню. Таксист-кубинец только удивился про себя, с чего вдруг Ричи, такой прилично одетый мужчина, едет в заведение, где наливают самый паскудный кофе во всем районе. На верное, он из мафии, решил водитель.
Рахиль Кристиансен уже была здесь, за столиком возле двери. Перед ней стояла чашка чая. Место было темным и почти безлюдным.
Рахиль оказалась пышной дамой с миловидным лицом. Возраст – под тридцать. Лицо обрамляли пушистые светло-каштановые волосы. Она поднялась из-за столика навстречу Каслмену:
– Господин Каслмен? Я Рахиль Кристиансен. Это такая трагедия, такая трагедия… Поверьте мне, я и мысли не имела…
– Что все же произошло? – перебил излияния Ричи.
– Могу только предположить.
– Выкладывайте.
– Ну, я не знаю точно. Но Натану крайне не нравилось то, что он делал. Вернее, то, что ему предстояло сделать. Ведь вы были его первым клиентом. Сама идея отобрать человеческую жизнь, даже по согласованию сторон, казалась ему святотатством.
– Тогда зачем он пошел на такую должность? – поинтересовался Ричи.
– Сперва он даже не знал, что ему предстоит забрать человеческую жизнь. Точнее, знал, но старался не думать об этом. Ему очень нужна была работа. Он недавно приехал из Сан-Антонио, чтобы изучать Тору у ребе Томаси. Томаси ведь тоже родом из Сан-Антонио. Думаю, он знал родителей Натана.
– Натан учился в раввинате? – спросил Грелич.
– Прошу прощения?
– Он собирался сам стать раввином?
– Пусть лучше он сам ответит на этот вопрос, – ответила Рахиль. – Это личное дело каждого. Да я и не знаю. Пожалуй, собирался, но мог и передумать. Он как-то пришел на наше собрание, чтобы задать несколько вопросов пастору.
– Собрание?
– Ну да, собрание международного круга христианской дружбы Форт-Уэйна, штат Индиана. Здесь, на Сто семьдесят третьей улице, его представительство.
– И что он спрашивал? – поинтересовался Ричи.
– Какова истинная связь Бога и человека в его мирском житии. Наш пастор уж точно не одобрял убийство.
– Суицид – не совсем убийство, – возразил Грелич.
– Самоубийство – все равно убийство, – ответствовала Рахиль. – И большой грех, даже если господин Ницше его и одобрял.
– А Ницше-то тут при чем? – не понял Грелич.
– Натан всегда его цитировал. И еще Камю.
– Ага, – сказал Грелич. – Он, должно быть, цитировал Камю насчет того, что единственно важный вопрос – это убивать или не убивать себя.
– Вероятно, – согласилась Рахиль. – И еще он говорил об одном древнем греке, по имени Сизый вроде.
– Сизиф? – вопросил Грелич. – Кажется, Натан близок мне по духу.
– Вам так кажется, господин Каслмен? – Рахиль неодобрительно покачала головой.
– Это сейчас с вами Грелич говорит, а не Каслмен. И я здесь потому, что ваш любимец, или любовник, двинулся мозгами или попросту струсил.
– Жуть какая! Тот голос, который пониже, – это вы?
– Ага, и воображаемые пейсы тоже мои. Не обращайте внимания. О чем еще говорил Натан?
– Я почти ничего не знаю. Как-то он говорил о менялах в храме. Думаю, он имел в виду господина Мейера. В любом случае все это ему не нравилось.
– Менялы тоже люди, им жить на что-то нужно, – сказал Грелич.
– Не будем отвлекаться, – вступил в разговор Ричи. – Рахиль, почему вы берете на себя ответственность?
– Я убеждала Натана следовать своей совести. Говорила ему, что совесть – истинный глас Бога. Наверное, его проняло. Но поверьте, я и предположить не могла, что он решится на такое. Если, конечно, это его рук дело.
– Вы знаете, где мы можем найти Натана Когана? – спросил Ричи.
Женщина открыла сумочку и достала клочок бумаги:
– Вот его адрес, а вот адрес его раввина. Это все, что я могу для вас сделать. Да, вот еще что. Натан очень увлекается шахматами. Как-то мы даже были в шахматном клубе. Не помню, где это. Может, в центре? Клуб мне понравился.
В клубе «Маршалл» Натана не обнаружили. Зато нашли его в Манхэттенском шахматном клубе на Девятой Западной улице, в Гринвич-Виллидже. На него указал директор клуба. Натан оказался высоким худым бледным юношей с темными волосами. Он сгорбился за первой доской над защитой Нимцовича. Венгерский гроссмейстер Эмиль Бобул играл белыми. Бобул случайно зашел в клуб сыграть партейку-другую, но явно встретил в лице Натана серьезного соперника. Натан согнулся над доской, одной рукой подперев скулу, другую положив на шахматные часы.
Через какое-то время Натан заметил и узнал Грелича, минуту подумал, разлепил губы, тряхнул головой и прошептал что-то Бобулу. Гроссмейстер кивнул в ответ. Натан еще что-то пробормотал. Бобул пожал плечами. Натан перевернул на доске своего короля, поднялся с места и направился к Греличу:
– Господин Грелич, думаю, мне нужно вам кое-что объяснить.
– Сделайте одолжение, – сказал Грелич.
После чашечки кофе в ближайшем кафетерии Натан сказал, почему он прервал операцию:
– Я знал, что мне бы лучше этого не делать. Самоубийство и передача тела узаконены, не следует пытаться обойти санкционированные государством процедуры. Господина Каслмена я пересадил в другое тело, не испытывая никаких угрызений совести. Если господин Грелич решился пустить в свое тело господина Каслмена, это не мое дело. Но когда наступила пора «выключить» Грелича, уничтожить его электрохимические связи, то есть приговорить его к смерти, я засомневался. И колебался слишком долго. Я просто ушел. Я говорил себе: какая твоя работа? Щелкать переключателями и нажимать на кнопки. Но я принял все это близко к сердцу. Они хотели сделать меня палачом. Чтобы я сознательно пошел на это. Для меня слишком.
Стрелки часов перевалили за одиннадцать вечера, когда Ричи-Грелич вернулся в свою квартиру, по пути перекусив в ирландском пабе. Хоть Грелич и был вегетарианцем, он не воспротивился, когда Ричи заказал себе сэндвич с говяжьей солониной, домашнее жаркое, небольшой салат из зелени и пинту красного «Киллиана».
– Надеюсь, ты не против, – сказал Ричи, впиваясь зубами в сэндвич.
– С чего вдруг? Я тебе продал свое тело. Если нравится портить его паршивой трефной пищей, это твои проблемы.
– Еще пива?
– Как хочешь.
Вторую пинту Ричи не заказал. Не хотелось бы добираться до душа на четвереньках. И еще его интересовало, как пройдет эта ночь. Вчера он был истощен морально и физически. Как-то оно сегодня будет? Словно в первый раз. Он чувствовал себя неуютно, осознавая, что спит с Греличем, даже если и в одном теле. Он вообще сможет уснуть? Ричи надеялся на естественную потребность тела в отдыхе – оно само заснет, когда в этом возникнет необходимость.
Но чье это тело? Понимало ли оно когда-нибудь, какому разуму принадлежит? Понимает ли само тело – не Каслмен, не Грелич, само тело, – что теперь оно называется по-другому?
В квартире Грелич принял душ, нашел комплект пижамы Ричи и переоделся. Не обсуждая это с Ричи, лег на кровать, выключил лампу, обхватил подушку и уснул.
Ричи лежал в теле совершенно без сна, ему было жуть как неудобно. Он смотрел на блики от проезжающих мимо дома машин.
Он пробовал убежать прочь из бессонной ночи. Он наблюдал игру света и тени на потолке – замысловатые гипнотизирующие узоры. Он чувствовал себя несчастным оттого, что не имеет собственного тела, что не может подняться, пойти на кухню и сделать бутерброд, посмотреть телевизор, сыграть на компьютере. Вместо него Грелич управляет телом, а он, Ричи, пролежит здесь всю ночь, глядя в потолок. Он даже не может подняться, чтобы выпить. Нужно бы поговорить с Греличем на этот счет, если текущее положение вещей затянется. А он страстно желал, чтобы оно быстрее закончилось. Как он может спать в незнакомом теле, разделяя черепную коробку с человеком, которого он едва знает? У любого на его месте в таких обстоятельствах была бы бессонница. С этой мыслью Ричи и заснул.
Ему приснился сон. Он идет по длинному темному коридору к закрытой двери, из нижней щели которой пробивается яркий свет.
Дверь открывается, Ричи входит.
Маленькая темная комнатка, косой потолок. Кажется, чердак. Перед Ричи ровный деревянный стол, на нем горит свеча в оловянном подсвечнике.
В дальнем конце комнаты высокое окно. Ни штор, ни занавески. А за стеклом темнота городской ночи, более густая, чем темнота в комнате.
Вот он на полпути. За столом два человека, смотрят на него. На одном, сидящем справа у самого края стола, пожилом и тощем, темные бесформенные одеяния и ермолка на голове, очки в тонкой оправе подняты на лоб. Перед ним на столе развернут пергамент, в правой руке заостренное стальное перо.
Второй человек также стар, но крупнее и выглядит добрее. На нем темная одежда, черная касторовая шляпа и очки в роговой оправе. Через плечи перекинут какой-то платок, длинная белая борода спускается до середины груди. Он посмотрел на Ричи:
– Заходите. Пришло время. Вы принесли катубу? 
– У меня есть, равви, – сказал тощий, повернулся к Ричи и продолжил: – Я писарь. По закону полагается при ходить сюда со своими принадлежностями и пергаментом. Но кто в наше время чтит закон? Так что у меня для вас подарок – мое перо и пергамент. Не будете ли вы столь любезны одолжить мне их, чтобы я мог составить документ?
– Да, конечно, – ответил Ричи, не понимая, что происходит.
– Вы не еврей, не так ли, господин Каслмен?
– Нет, не еврей, – ответил Ричи.
Раввин даже не одарил его взглядом, но Ричи почувствовал, что это нехорошо с его стороны – не быть евреем. Он сдержал в себе желание тут же за это извиниться.
– Начнем церемонию, – сказал раввин. Он прокашлялся. – Дошло до меня, что желаете расстаться с господином Моисеем Греличем, с которым вы делите один разум. Если это так, пожалуйста, подтвердите это.
– Подтверждаю, – сказал Ричи. – Я желаю отделиться от Моисея Грелича.
Раввин поднял со стола книжицу, раскрыл ее и показал Ричи, что тому следует повторять за ним.
– Моисей Грелич продал мне свое тело в мою полную собственность. Медицинская процедура была совершена, но я не получил освобожденное тело. Когда я получил тело, Грелич все еще оставался в нем. Несмотря на нарушение соглашения, я позволил ему оставаться в теле, пока он не определится со своей дальнейшей судьбой. Теперь наступило время тело освободить.
Когда Ричи закончил повторять слова раввина, он услышал сухой скрип пера по пергаменту.
– Посему, – продолжил раввин, – я, раввин Шмуэль Шапковский, наделенный властью вершить правосудие по законам этой страны и по религиозным законам, требую, чтобы вы, Моисей Грелич, сказали, что вы здесь.
– Я здесь, равви, – сказал Грелич. – Но вы знаете, я никогда не был верующим. Я даже в Бога не верю.
– Вас сдерживает не Бог, а традиции.
– Принимаю это, равви. Ведь я здесь.
– По моему приказу вы освободите тело, которое по вашему желанию и осознанным действиям больше не принадлежит вам.
– У меня было чудовищное настроение, когда я решился на это, – сказал Грелич. – Жизнь казалась бессмысленной. Но и полужизнь не рай.
– Сейчас я поставлю подпись под этим документом, – продолжал раввин Шапковский. – Когда последняя черта моего имени будет дописана, вы исчезнете, Мои сей Грелич, и отправитесь туда, куда отправитесь.
Писарь вручил раввину перо и придвинул к нему пергамент. Раввин очень медленно стал выводить свое имя.
А Ричи окунулся в свои мысли. Он вспомнил, что еще не успел порасспросить Грелича о Ницше и Камю и о важных вещах, о которых заходил разговор. Он вспомнил гроссмейстера Бобула и официанта-переводчика-агента Лейбера. Ричи понимал, что без Грелича он никогда не пойдет в заведение Ратштейна. Он решит, что этот агент бесперспективен – да и как опустившийся румынский официант в еврейском ресторане сможет сделать для него что-нибудь на американском рынке? Еще он никогда не увидит Соломона. А если увидит – что сможет ему сказать? А Ричи хотел бы попросить Соломона поведать о своей жизни. Хотя Соломон вряд ли захочет даже рассказать Ричи про старые добрые времена в Аддис-Абебе и про то, как чернокожие стали иудеями. Ведь Ричи будет повинен в смерти его друга.
Греличу, конечно, некого винить, кроме себя. Он сам приговорил себя к смерти. Но по-дружески ли это – позволить умереть своему другу и даже способствовать его уходу, особенно когда суицид отступил и больше не манит? Расценивать ли это как акт милосердия и закончить то, что Грелич сам же и начал (пусть даже в нездравом уме)? Вряд ли.
Ричи подумал о своей небольшой и неблизкой семье. Мать умерла. Отец отошел в мир иной в дорогом доме престарелых в Аризоне. Младшая сестра изучает библиотечное дело в Вассар-колледже. Они давно не виделись, даже не переписываются.
Та новая семья, которая возникла вокруг Грелича и приняла к себе Ричи, сулила новые интересные переживания. Ему придется забыть о них, как только он избавится от Грелича.
Неожиданно Ричи возжелал отмены церемонии, отмены казни. В его голове достаточно места для двоих – для него и для Грелича.
Раввин закончил свою подпись и воззрился на Ричи. Его брови вздернулись.
– Ну? – спросил он.
Раввин сделал жест, пламя свечи задрожало и погасло.
Ричи сел на кровати. Ух ты! Неужели! Посмотрел по сторонам, потрогал лицо. Новое, но такое знакомое лицо Моисея Грелича.
– Грелич, ты здесь? – спросил он.
Тишина.
– Грелич! Подъем! Не дури! Давай поговорим!
Нет ответа.
– Ох, Грелич, – сказал Ричи, почувствовав, как его сердце разрывается. – Где ты? Скажи, что ты еще здесь.
– Ну и? Здесь я, где мне еще быть? – послышался знакомый голос в голове.
– Боже, как ты меня напугал. Еще этот дурацкий сон. Мне снилось, что нас разводит раввин.
– Не понял. Мы что, муж и жена, что раввину нужно нас разводить?
– Нет, но очень близко. Сосед по комнате. Сосед по мозгам. В определенном смысле много ближе, чем муж и жена.
– Где ты подхватил эту болезнь? Я имею в виду болтливость?
– Это не пустой треп! Мне надо, чтобы ты был здесь. Я хочу позвонить Соломону и Эсфири и опять встретиться с ними вечером у Ратштейна.
– Уже договорились. Снова хочешь потолковать со своим румынским агентом? У тебя нет мозгов, Ричи.
– Если мне покажется, что он обстряпывает свои темные делишки, то никогда не попрошу его представлять мои интересы. Но, может быть, он честный шлемель? Посмотрим.
– У меня есть сюжет для рассказа, – сказал Грелич.
– Будет интересно услышать.
– Давай завтра. Сегодня лучше поспим, ладно?
Ричи согласно хрюкнул. И снова Грелич сразу рухнул в сон, а Ричи лежал на кровати и смотрел на игру света и тени на потолке. Затем все же провалился в дрему. Последней мыслью было: завтрашний день настанет для них обоих – для Ричи и Грелича.

Сцены состязаний

Широкая старая арена. Стены из кирпича и тесаного камня. На трибунах полно мужчин и женщин в праздничных одеждах. Над головой жаркое солнце заглядывает в прорехи облаков. Операторы в первых рядах проверяют и регулируют камеры.
Это арена корриды в испанском городе Альмерия.
Под трибунами – комната, дверь из нее ведет наверх. Раньше оттуда выходили на арену матадоры. Но теперь вместо матадора Рон Джеймс, одетый в красный с золотым и серебряным шитьем костюм тореро. Однако шпаги нет. Рон совершенно безоружен.
Сегодня не обычная коррида. Сегодня корпорация ГИК сняла арену для съемки эпизода шоу «Поставь на кон планету!» и раздала бесплатные билеты всему городу.
Арена заполнена целиком. Всем интересно увидеть, что американцы придумали на этот раз. Мэр города не в своей отдельной крытой ложе. Он сдал ее персоналу ГИК, ее комментаторам и операторам, которые запишут происходящее и объяснят огромной американской аудитории, что именно она наблюдает. А эта аудитория уже пресытилась спецэффектами. Ей нужно знать наверняка, что она видит настоящую опасность и риск.
В комнате под ареной тренер хлопает напоследок Рона по спине. Говорит:
– Не забудь, этот бык цепляет левым рогом.
Рон кивает. Он скован возбуждением и страхом. От прикосновения тренерской руки он кривится. Ему не хочется выходить к быку. Но надо. Потому он встает и выбегает на арену, машет публике. И замечает быка в тот же момент, когда бык замечает его.
Облака исчезают. От безжалостного солнца на песке черные, резко очерченные тени. Зрители в нетерпении подались вперед.
– Перед вами наш единоборец Рон Джеймс!
Сегодняшнее шоу ведут два комментатора, обслуживающие огромную теле– и радиоаудиторию. О выходе на арену объявил Ред Карлайл, бывший квотербек «Сорок девятых», неимоверно популярный телекомментатор, высокий мощный мужчина с внешностью кинозвезды.
– Народ, ему нужно всего лишь пересечь арену! – сообщает Карлайл. – Всего лишь добраться до баррикады на другом ее краю. А потом вернуться на прежнее место. Кажется, проще пареной репы, правда? Но вот загвоздка: бык может помешать. Друзья мои, эта арена древняя, но быки-то новейшие. Их немножко изменили в лабораториях ГИК, Галактической игровой комиссии. «Усиление» – вот как называется это новшество. Они гораздо быстрее и умнее любых быков, произведенных природой. Они человекоубийцы. Великолепные охотники. Львы для них – как для нас бифштексы. Обычный лев не имеет шансов выстоять против такого быка!
– Но человек гораздо умнее даже модифицированного быка, – замечает другой комментатор, Марна Дьючини, ведущая популярного ток-шоу.
– Это так, – соглашается Ред. – Но хватит ли человеку ума и силы пересечь арену туда и обратно? Достаточно ли его усиления для того, чтобы дважды пробежать по горячему песку невредимым?
Сверившись с бумагой, где описаны модификации Рона и быка, Марна объявляет:
– Согласно спецификации, у Рона ноги спринтера-чемпиона. Но на спринтерской дистанции бык с легкостью его обгонит.
– Наш единоборец не тренирован как матадор, – возвещает Ред. – У него и шпаги-то нет. Американцы не машут попусту шпагами.
– Начинается! – взвизгивает Марна. – Смотрите, как бык несется на него! Тонна говядины на копытах, моторизованная лавина! Видите низенький толстый заборчик с другой стороны арены? Это барьер. Если Рон прыгнет за него, то спасется. Но, кажется, он не успеет…
– Смотрите, что он сделал! – кричит Ред. – Бык нагнал, но Рон свернулся калачиком и рухнул на песок. И это сошло ему с рук! Бык пронесся над ним.
– Но зацепил. На спине Рона кровавая борозда, – вставляет Марна.
– Один-ноль в пользу быка, – замечает Ред.
– Именно! – перехватывает инициативу Марна. – Однако Рон снова на ногах. Он умело запутывает быка, тот не знает, куда бежать. И вон единоборец мчится к барьеру. Бык бросается следом, бьет длинными рогами – и мажет. Рон ныряет за барьер!
– Бык тычет рогами, но барьер построен прочно.
– У Рона десять секунд отдыха. Если задержится, будет наказан.
– Он медленно, маленькими шажками выходит из-за барьера, стараясь не спровоцировать быка.
– Бык смотрит на него пару секунд, бьет копытом песок – и бросается в атаку!
– О, как он быстро и мощно атакует! Слишком быстро – Рон не успеет ничего сделать!
– Да, но не забывай об алхимии страха! – возражает Марна. – Наверное, Рон Джеймс ощущает, как замедлилось время. Но рефлексы его тоже замедлились. Ему кажется, что ноги налились вязким клеем, ступни парализованы, все тело обмякло, не слушается отчаянной команды бежать!
– Но в нем просыпается что-то, превозмогающее роковую медлительность! – подхватывает Карлайл.
– Именно! Нечто ему изначально не принадлежащее, встроенное в него! Его ноги и руки переделаны и присоединены к телу чудом современной науки! И зрение, и слух – тоже волшебные усовершенствования, предназначенные повысить его шансы в состязании. А дополнительная сила воли помогает ему мобилизовать все наличные ресурсы!
– Да, Рон Джеймс достиг второго барьера! Бык трясет головой, ищет, на кого бы напасть. Если бы он мог удивляться и размышлять, теперь спрашивал бы себя: огромная скорость, неистовый порыв, безошибочно выбранное направление атаки – как же все это оказалось напрасным? Он фыркает, бьет копытом, ищет, кого бы прикончить. Но Рон в безопасности за крепким барьером. Настало время покинуть солнечную Испанию и отправиться навстречу новому единоборству!
– У Рона получилось! – восклицает Карлайл.
– Как же ему повезло! А еще больше повезло его брату Тимми.
– Я слышал, наш единоборец подвергает себя жуткой опасности ради того, чтобы платить за лечение брата, – замечает Ред.
– Какая трогательная история! – поддакивает Марта.

Трогательная история началась, когда Рону приказали наведаться к нью-йоркским врачам Барнуму и Ризу, которым корпорация ГИК поручила следить за здоровьем единоборца.
Клиника оказалась роскошной, ультрасовременной. В приемном покое – динамическая скульптура, лаковый паркет, секретарь.
Доктора Джошуа Риз и Чарльз Барнум – симпатичные, умные, высокие, слегка за тридцать. Риз слегка полноват. Оба само внимание и предупредительность.
– Мистер Джеймс, мы трансплантируем вам память, – объявляет доктор Риз.
– Зачем? У меня все в порядке с памятью.
– Я и не говорил, что не в порядке. Но мы дадим вам кое-что новое.
– Меня вполне устраивает старое.
Барнум качает головой:
– Мистер Джеймс, ваша память не устраивает корпорацию. Она полагает, что аудитория питает к вам слишком мало симпатии.
– И что же мне даст ложная память?
– Возможность думать о ком-то, кроме себя.
– Я не уверен, что хочу этого.
– Мистер Джеймс, пожалуйста, не спорьте с нами. Имплантаты памяти – обычная корпоративная практика. Либо вы соглашаетесь, либо отправляетесь в путешествие.
– Путешествие? Куда?
– Навоз-Таун, Оклахома. Или откуда вы там?
Доктора встают. Консультация окончена.
Джеймс думает, что уйти из шоу-бизнеса немыслимо, это равноценно самоубийству. Джеймс готов на что угодно, лишь бы не возвращаться в дыру, из которой когда-то выбрался.
– Не уточните, какую память хотите мне вставить?
– Как только операция закончится, вы узнаете первым.

Операционная у них была тут же, при кабинете. Отличная, с кучей оборудования, мигающими огоньками, проводами и шприцами из нержавеющей стали. Рона погрузили в глубокий сон.
Когда Рон очнулся после операции, прежде всего подумал о Тимми. Как там мальчишка? В каком состоянии? Не плохо ли ему?
Рон так и не взял в толк, что память о младшем брате, болезненном и слабом, – имплантат, подделка. Пусть говорят хоть сто раз, что младшего брата у него нет и быть не может. Рон даже способен согласиться, но вряд ли поверит. Ведь он вырос вместе с Тимми, помнит его и свое детство. Так кому же верить? Себе или чужим?
Он взял такси. Очень захотелось повидаться с братом. Ведь Рон много лет назад пообещал маме и папе, что не оставит малыша, постарается ради него.
«Бет Сион» – большая частная больница в Нью-Йорке.
Верхний Ист-Сайд. Для Тимми – только самое лучшее. Парня поселили в отдельной палате наверху. Из больших окон открывается потрясающий вид на Манхэттен. Цена тоже потрясающая. Но для Тимми – только луч шее. Ведь Рон обещал маме.
Тимми полулежал, опершись на подушки, голова перебинтована, глаза закрыты. Спал. Нанятая Роном медсестра Сэнди сидела на стуле в углу, делала заметки.
– Привет! – сказал Джеймс. – Как малыш?
– Утром чувствовал себя неплохо. И это замечательно, ведь с операции прошло так мало времени. Он спрашивал о тебе.
Разговаривали вполголоса, но Тимми все равно проснулся. Открыл глаза и выговорил:
– Привет, братик!
– И тебе привет!
Рон подошел, взял тонкую руку Тимми в ладони:
– Как тебя лечат? Нормально?
– Отлично! Просто я такой слабый…
– Ну, этого и следовало ожидать. Сэнди говорит, ты поправляешься.
– Рад слышать. Рон, это стоит, наверное, целое состояние.
– Деньги для того и существуют, чтобы их тратить.
– Тебе нельзя много разговаривать, – вмешалась сиделка. – Нужно отдыхать, набираться сил.
– Ну что ж, не буду утомлять его, – отозвался Джеймс. – Мне пора в студию. Держись, парень!
Медсестра проводила Рона до дверей. Да, Сэнди такая красивая: волосы цвета белого золота, приятный овал лица. И фигура отличная. Джеймс знал, что эта девушка его боготворит. Небольшое усилие над собой – и он сможет откликнуться на ее чувства. Полюбит. А потом они поженятся, переберутся в местечко поспокойнее, вроде Ирландии. Конечно, придется бросить состязания, но и черт с ними! Оно того стоит, если поможет Тимми. В Ирландии хорошо. Пабы, коровы, лепреконы…
– Я приеду, как только смогу, – пообещал он Сэнди.
– Да, мистер Джеймс! Он так счастлив, когда вы навещаете.
«И ты тоже, – подумал Джеймс. – Я вижу по глазам. Эх, малышка, ты ж на меня запала!»
Но вслух ничего не сказал. Пожал ей руку и ушел.

У Джеймса была своя уборная в студии. Ее сделать распорядился босс, мистер Демарио. Его слово имело большой вес. Мистер Демарио и устроил Джеймса на состязания в благодарность за услугу, оказанную отцом Джеймса много лет назад.
На самом деле уборная представляла собой целую квартиру – отличное место для развлечений. Там и спальня была. Мистер Демарио одолжил и Пэта с Джузеппе – официанта с посыльным, – чтобы все было в ажуре. Правда, слово «одолжил» здесь не слишком подходящее. Лучше сказать «приставил». Для вящей безопасности. У публики бывают сумасшедшие идеи насчет звезд. А Джеймс, без сомнения, звезда, и боссу не хотелось бы, чтобы с ним раньше времени приключилось нехорошее.
Пэт с Джузеппе сидели на складных стульях за складным столиком и резались в безик.
Джеймс поздоровался, прошел в спальню переодеться. Открыл дверь шкафа. Оттуда промурлыкали: «Сюрприз!» И в объятиях Рона Джеймса оказалась нагая женщина.
– Клаудия? Что ты здесь делаешь?
– Рон, я не могу без тебя! Вчера вечером ты не пришел в бар. А я ждала до закрытия!
– Оденься! – приказал он. – Кто-нибудь видел, как ты входила?
– Вряд ли – я зашла через черный ход.
– Скорее оденься!
– На мне была только шубка. Рон, у нас есть еще немного времени…
– Клаудия, скорей надень свою шубку. Не нужно тебе сюда приходить и делать такое! Если мистер М. узнает…
– Мне плевать на мистера М.! У него своя жизнь, у меня своя. Моя жизнь – это ты, Рон. Поцелуй меня!
– Уходи же наконец! Как застегивается эта чертова шуба?
– Она не застегивается. Рон, полегче, не толкайся! Когда встретимся?
– Вечером в баре.
Он выпихнул ее за дверь и заперся на замок.

Затем Рон сел и задумался. У миссис М. красивое лицо и отличная фигура. Но с Клаудией не стоило связываться. И о чем он тогда думал? Да и в любом случае теперь у него есть Сэнди. Или будет, если он решит, что влюбился.
Мгновением позже к нему непостижимым путем пришло решение подкрепиться. Он направился к парадной двери, открыл ее.
– Пэт, я хочу сэндвич и колу. Не распорядишься ли, чтобы доставили?
– Нет проблем. – Пэт потянулся за мобильным телефоном.
Но прежде, чем он успел набрать номер, Рон спросил:
– А где Джузеппе?
– Пошел отлить… Алло, это ресторан «Шиммерс»?
Рон вернулся в спальню, прикрыл дверь. Пожалел, что не попросил Пэта доставить и горячий соус к бутерброду. И нехорошо, что Джузеппе отсутствует. Скорее всего, нет оснований для тревоги – всем надо отливать время от времени. Но лучше всегда присматривать за теми, кто при ставлен присматривать за тобой.

– Доброе утро, Марна.
– Доброе утро, Ред.
– Кажется, ты была в Гватемале?
– Была. Это чудесная страна. У меня есть домик неподалеку от Гватемала-Сити. Фруктовые деревья только что зацвели…
– Но вокруг нас фруктовых деревьев не видно!
– Само собой. Народ, мы в Чичен-Ице, в операторской будке на краю одного из священных колодцев этой страны. Он каменный, и вокруг тоже сплошь камень.
– И наверное, поэтому нет фруктовых деревьев.
– Ред, я уверена: именно поэтому. Впрочем, это не важно. А важно то, что в колодце установлена специальная аппаратура. Там наш единоборец, Рон Джеймс, подвергнется следующему и, возможно, самому тяжелому испытанию.
– Марна, мы смотрим на огромный, тридцати ярдов в диаметре, колодец с известняковыми стенами. В нем сейчас десять футов воды. Когда Рон опустится в него, уровень воды начнет повышаться. До верха еще двадцать футов, но Рону туда не надо.
– Ред, да ты назубок выучил, что здесь к чему!
– Это пустяки! Когда я играл с «Сорок девятыми», нам еще и не такое приходилось заучивать, чтобы слаженно обхитрить противника.
– Не сомневаюсь. Только Рон не побежит с мячом. Ему надо держаться на воде, пока он не сможет попасть вон в ту дыру, видите? Она фута четыре в диаметре. Рону придется залезть в нее и проползти – или проплыть – весь путь до выхода.
– На первый взгляд это несложно.
– Организаторы игры устроили парочку веселых сюрпризов. Во-первых, в колодце пираньи, ужасные плотоядные рыбы. Они запросто кушают людей. А во-вторых, в тоннеле за дырой – насекомые.
– Насекомые?!
– Они самые. Сейчас их показывают камеры. Нет, друзья мои, это не пятна перед глазами, не обман зрения. Это жуки. Они буроватые, с красными пятнышками. У них обычное для насекомых количество ног, усиков, жвал. Говорят, и надкрылья есть. Но вы таких у себя в саду не найдете. Их вывели специалисты корпорации. Одноразовые изделия – размножаться эти твари не могут. И это к лучшему, потому что наши ученые друзья сделали жуков уж очень гадкими. Их не тянет плодиться и раз множаться, им хочется одного: жрать. Они кусают, царапают, грызут; они делают все, чтобы насытиться, – но почему-то остаются голодными.
– Если ты знаешь все это, ответь, для чего нужны жуки-убийцы в тоннеле за дырой?
– Конечно, чтобы усложнить жизнь нашему Рону! С разрешения правительства, само собой. Без малого десяток тысяч этих прелестных созданий засыпали в тоннель. Жуки пытаются выбраться через дальний конец тоннеля, куда нужно и Рону. А пища там не запасена, так что есть насекомые могут только друг друга. Ну и Рона, конечно.
– Отсюда вопрос: сумеет ли Рон – или то, что от Рона останется, – преодолеть тоннель и вылезти с другой стороны?
– Поразительно трезвая оценка ситуации… Смотрите, появился Рон! Он погружается в воду!
– Он выныривает! И замечает бушевание на поверхности.
– Бушевание – какое поэтичное слово!
– В пираньях поэтичного мало. И что же Рон делает?
– Он шлепает по воде! Какой странный звук…
– Смотрите, рыбы отступают! Рон сумел отогнать их голыми руками!
– Думаю, он специально модифицировал для этого руки. Но откуда узнал… Впрочем, не важно. Итак, он искусно шлепает, делает много шума, и потому пираньи держатся от него в сторонке.
– Смотрите, одна подобралась сзади! И выдрала клок из его бедра.
– А Рон поймал рыбу и удушил насмерть! Какие у него чудесные рефлексы.
– Он плавает по кругу, ему нужно дождаться, когда вода поднимется к отверстию…
– О нет, вы видели?! Он выпрыгнул из воды, словно тюлень, и угодил прямиком в дыру!
– Впечатляет. Думаю, такого умения никакими тренировками не достичь!
– Конечно, если ты не тюлень. Но Рон уже в тоннеле. Мы переключаемся на тоннельные видеокамеры.
– Народ, это по-настоящему крутое испытание, – вещает Ред. – Единственный путь наружу из колодца, где постоянно прибывает вода, – через большую сточную дыру в стене. Вы ее видите на экране, она обведена желтым, чтобы не перепутать. Единоборцу пришлось плавать, пока он не смог попасть в отверстие. Теперь ему осталось только выбраться с другой стороны.
– Но это же, наверное, само по себе не слишком уж трудно? Умные головы в ГИК так и думали: давайте устроим испытание, которое вроде бы каждому по плечу, без всякой эдакой героики. Чтобы показать, как обстоят дела в дыре, мы разместили там камеры.
– Наш пловец движется по тоннелю, изящно помахивая ластами, – объявил Ред. – Рон, счастливого пути! Ты сиганул в дыру так ловко! Осталось всего лишь дотянуть до выхода. Постарайся успеть, пока мелкий ползучий гнус не съел всю твою кожу, не ободрал мясо, не сгрыз жилы, кости и нервы. Рон, это гонка со временем! Если поспешишь, спасешь бо́льшую часть своей шкуры. Если замедлишься, собьешься с темпа – тебе конец. Рон, я не уверен, что в этом случае мы сможем тебе помочь. Запасной кожи у нас нет. И тут даже не похлопаешь – жуки глухие…
– Как хорошо корпорации, что она не несет ответственности за возможную смерть Рона либо других единоборцев, – тараторит Марна. – Ведь смерть – это попросту проигрыш. Рон, не проиграй!
– Эй, народ, тебе нравятся последние наши кадры с мобильной камеры? – вопрошает Ред. – Ты видишь, как орудуют эти букашки? Дно тоннеля буквально кишит ими! Не понимаю, как Рон сумеет пройти через этот ад. Кажется, на сей раз организаторы игры слишком увлеклись.
– Люди, вы видели?! – вскричала Марна. – Рон перекатился и уцепился за потолок пещеры. Как ему это удалось? Я читаю его новые спецификации… Да! В числе новшеств присоски на запястьях и щиколотках. Теперь он может шнырять по потолкам, точно геккон! Жуки кидаются за ним, но и проворством он не уступает ящерице! Он уже выбрался из тоннеля! Рон, поздравляю!

Когда я зашел, Тимми спал. Но проснулся мгновенно, сел на кровати. На голове редкий пушок, волосы начали отрастать после радиотерапии.
– Привет, братишка! – сказал Тимми.
– Привет, – отозвался я.
– Я за тобой почти час сегодня наблюдал. – Он кивнул в сторону телевизора. – Классно ты выглядел! Но потом мне так спать захотелось… Слишком много таблеток дают, и таких сильных…
– И хорошо, что дают. Они же тебе помогают.
Я толком не знаю, чем именно болен Тимми. Кажется, разновидность латерального амиотрофического склероза, и с такими осложнениями, о каких и слышать неохота. Болезнь его изнурила, почти лишила рассудка. Он бы умер еще полгода назад, если бы я не получил место в игре «Поставь на кон планету!». Призовые деньги я трачу на его лечение и тем самым продлеваю ему жизнь. Кроме Сэнди, за Тимми ухаживают еще две медсестры. Работают круглосуточно, сменяя друг друга. Лучшие из лучших докторов лечат его. Если я выиграю состязание, куплю для себя и Тимми дом с садом. И может быть, женюсь. Возможно даже, на Сэнди, если она поладит с моим братом.

Мать честная, получилось! Я выиграл! И вот лечу на собственном космическом корабле. Я уже научился его пилотировать. Направляюсь к своему личному астероиду. На корабле управление полностью автоматическое, и делать мне попросту нечего. Но радостно как – просто слов нет. Ведь я держу путь на свой собственный космический мир и по дороге строю планы, как поселю там Тимми и Сэнди, поставлю небольшую больницу для брата, завезу еще народу, чтоб Сэнди было с кем общаться, да и для себя пару-тройку приятелей, чтобы перекинуться в покер. Отстроиться могу как угодно, расширяйся – не хочу. И людей привезти любое количество. А сам буду начальником над всеми.
Я ушел в мечты целиком – и тут на телефоне сверкнул огонек вызова.
Забавно – ведь, как я понимаю, мой телефон заблокирован. Полмира хочет позвонить и поздравить с выигрышем. А секретарши у меня нет, потому я и попросил не пропускать звонки, пока ситуация не прояснится. Но огонек упорно мигал. Пришлось снять трубку.
– Рон? Это Пэт.
Мой телохранитель! И чего же он хочет?
– Рон, говорить я буду быстро, а ты мотай на ус еще быстрее. Выбрасывайся с корабля! У тебя же есть скафандр, правда? Скорее сваливай! Если повезет, тебя подберет кто-нибудь из НАСА.
– Ты что, рехнулся?
– Слушай, парень, Джузеппе видел вас с миссис М. Мистер М. собирается взорвать к чертям твой корабль, прежде чем ты подлетишь к астероиду. Он очень сердится на вас с Клаудией. Все, конец связи!
– Пэт, подожди! – заорал я.
Но трубка уже замолкла.
Выброситься наружу? А как? Меня этому не учили. Нет, Пэт просто рехнулся. Неужели у мистера М. такие длинные руки? Я должен долететь к астероиду, там же дом для Тимми и Сэнди…
Додумать я не успел.
Корабль взорвался.
К счастью, запись моих мозговых волн еще включена. Так что у меня есть время для последнего слова, прежде чем превращусь в облако раскаленной плазмы. Я хочу сказать, что сделал все ради Тимми.
Брат мой, я знаю, ты существуешь лишь в моем воображении.
Но все равно ты лучшая часть меня.

Два Шекли

Роберту Шекли предложили написать рассказ для антологии, посвященной Порталу, то есть «проходу в чужие загадочные земли, альтернативные измерения, прошлое и будущее и вообще то – не знаю что». Короче говоря, куда душа пожелает. Внешность и внутренность Портала, как и все, что лежит за ним, Шекли вправе придумать сам. Едва ли можно найти более приятную задачу для писателя-фантаста.
А Шекли был фантастом не сказать что уж совсем безвестным. На протяжении полувека, утоляя зуд творчества, он изобретал миры, как типичные для жанра, так и совершенно уникальные. Его плодовитый разум пулеметными очередями выбрасывал планеты высших наслаждений вперемежку с планетами горчайших страданий. Не брезговал он и промежуточными мирами бесчисленных возможностей, – мирами, где скука смертная порой ходит рука об руку с волнующим ожиданием.
Когда Шекли только начинал свою карьеру, ему здорово помогало в работе заднее центральное образотворческое шишковидное тело. Эта штуковина появляется у некоторых людей сразу по окончании пубертатного периода; обычно она расположена чуть ниже и правее мозжечковой миндалины. Тому, кто обладает ею, ничего не стоит штамповать воображаемые миры. Но за последние годы этот орган атрофировался и усох, и Шекли остался без важного подспорья.
И будто мало одной этой неприятности, примерно в ту же пору он заинтересовался теорией хаоса, чье пагубное влияние не замедлило сказаться на творимых им фантастических мирах. Особенно трудно было с бифуркациями, каковая концепция особо упирала на то, что отклонения от желанной цели заложены в саму природу вещей. Не меньший вред теория причиняла и тем, что требовала уважения к изначальным условиям, которые нельзя планировать заранее. Стартовав из ложной исходной точки и дойдя до точки невозвращения, вы обеспечили себе неудачу. А избежать этой неудачи невозможно, поскольку статистика против вас: очень уж много во времени и пространстве потенциальных точек, с которых вы можете начать движение, и вероятность выбора правильной крайне мала. Любой конкретный момент может стать начальной точкой пути, который приведет к успеху – но, скорее всего, он приведет к катастрофе, поскольку на него будут влиять неизвестные факторы, и все новые непредвиденные обстоятельства будут требовать коррекции курса. Когда вы отдаете себе отчет во всем этом, вам и работается тяжелее, и результаты не блещут.
Вот и Шекли не мог похвастать результатами своего труда – а все из-за того, что понимал: за какое дело ни возьмись, оно, скорее всего, будет неправильно начато и путем бифуркаций придет к нежелательному финалу. Подобно гомеровской Пенелопе, которая ночью ткала, а днем распускала сотканное, Шекли вечером отвергал то, что успевал сделать за день, – яркие образы, только что восхищавшие его, вдруг становились серыми и скучными.
Однако в этот раз его мог устроить только стопроцентный успех. Дело в том, что у Шекли накопились счета – плоды неосторожности, память о непродуманных решениях и неправильных шагах. Алименты, аренда жилья, отопление, вода, электричество… Уже ревели тревожные сирены, полыхали красные лампы, требуя немедленных мер. Железной поступью приближалась Расплата, эта мрачная громадина, способная одним шевелением пальца вышвырнуть его из квартиры, оставить без сигарет, перекрыть воду, отключить свет… проще говоря, оборвать самое жизнь.
Но не бывать этому! Есть заказ – и это не просто заказ, а лазейка, которая позволит улизнуть от давно подбирающегося грозного рока. Получится рассказ – издатели захотят еще, и еще, и еще. Нужно всего-то-навсего сочинить сказочку про Портал, про лежащие за ним миры, которых желает душа.
И в тот же вечер, хорошенько запасясь сигаретами, Шекли уселся за компьютер и напечатал начало. Он был совершенно уверен, что это неправильное начало. Но с чего-то ведь нужно начинать.
Оторвавшись от работы, Шекли обнаружил, что находится в незнакомой обстановке. Не в своей дымной комнате, а каком-то офисном здании, просторном, с высоким потолком вестибюле. Ноутбук лежал на коленях. Через главные двери входила и выходила уйма народу, а сверху горела вывеска: «Добро пожаловать в Портал!»
Шекли несколько раз озадаченно моргнул, хотя необходимости в том, пожалуй, не было. Ему тотчас стало ясно, что произошло. Каким-то образом он спроецировался в собственный рассказ. И перед ним тот самый Портал, о котором он собирается писать.
Стать персонажем в литературном произведении, которое ты сам же и сочиняешь, – явление не сказать что обыденное. Но Шекли оно было не в диковинку. Много лет назад он вписал себя в роман «Варианты выбора». В мире букв такое уже тогда не считалось неслыханным, но Шекли почему-то засмущался и вскоре выписал себя обратно. Наверное, какой-то скрытый нарциссизм побудил его покрасоваться в собственном литературном произведении; он зарекся это повторять, но теперь оно повторяется само – и он не видит смысла противиться. Его появление в «Вариантах выбора» осталось не замеченным читателями, по крайней мере оно никем не комментировалось – за исключением Майка Резника, заявившего, что Шекли следовало так и остаться там, а если выходить, то с двадцатью долларами, которые он задолжал Резнику.
«Возможно, и это нынешнее прегрешение сойдет мне с рук», – подумал Шекли.
Некоторую тревогу вызывало литературное произведение, за которое он взялся. Получится ли? Само собой, Шекли сделает все от него зависящее.
Он закрыл ноутбук, подошел к дверям вестибюля и выглянул наружу. Итак, он находится в городе, судя по виду европейском. Примерно так ему представлялась Прага: головокружительно клонящиеся друг к другу здания, толпы людей в тускло-серой и коричневой одежде, очень похожие на тех, что в вестибюле.
Стало быть, это Портал! А за ним лежат миры, которых душа желает. Но как отсюда перебраться туда? Придется кого-нибудь спросить.
Он выбрал мужчину средних лет с усиками (конечно же, это типичные чешские усики) и обратился к нему:
– Простите, сэр, вы не скажете, как мне попасть в Соседний Мир?
Задумчиво пожевав губами, мужчина ответил:
– Вы, должно быть, подразумеваете один из тех миров, которых желает душа? Один из тех миров, которые лежат за Порталом, как нас учили в школе?
– Именно так, – подтвердил Шекли.
– Несомненно, вы говорите о Совершенно Замечательном Месте, где исполняются наши мечты после долгого заточения в Юдоли Слез, которая по-другому называется Земля?
– Точно!
– А коли так, вы правильно сделали, что обратились к одному из советников – членов Комиссии по советам.
– А для чего учреждена эта Комиссия по советам? – заинтересовался Шекли. – Кому она советует?
– Самой Вселенной, ни больше ни меньше.
– Но с чего бы Вселенной обращаться к этой вашей Комиссии за советами?
– Это делается согласно плану самоорганизации Вселенной.
– Не понял.
– Все достаточно просто, – сказал похожий на чеха мужчина. – Это самоорганизующаяся Вселенная. Но во что именно она самоорганизуется? Данный вопрос постоянно ставит ее в тупик. И конечно, Вселенной очень интересно, не пора ли с этой самоорганизацией покончить раз и навсегда. Вот она и создала Комиссию по советам для самоорганизующейся Вселенной, которая в свою очередь учредила Комиссию по советам для Комиссии по советам для самоорганизующейся Вселенной – организацию, в которой подвизается ваш покорный слуга. К этой нижестоящей Комиссии вышестоящая Комиссия обращается за предложениями, касающимися очередного этапа самоорганизации. Может, и без надобности Вселенной наши подсказки, но в подавляющем большинстве случаев она ими пользуется. Не будет преувеличением сказать, что самые лучшие идеи по самоорганизации она получает именно от Комиссии.
– Да неужели? – усомнился Шекли, если этими словами можно выразить глубочайший скепсис.
– Вы вправе испытывать глубочайший скепсис, – кивнул похожий на чеха мужчина. – Да и как еще может отреагировать человек со стороны, если признаться ему, что ты вдохновляешь Вселенную? Она же такая огромная, такая важная; у нее всегда хлопот полон рот – тут и мелкие бытовые проблемы, и судьбоносные решения. Но именно поэтому она и обращается к таким людям, как мы. Может, у нас и не бог весть какое воображение, но его хватает для бесперебойной работы Комиссии, работы в интересах Вселенной. А сейчас прошу извинить: меня ждут коллеги, другие советники.
И человек, похожий на чеха, торопливо удалился.
С минуту растерявшийся Шекли постоял в коридоре – длинном, невзрачном, тускло освещенном потолочными лампами, ветвящемся на бесконечные боковые коридоры. Наконец услышал голос, исходивший как будто из его собственной головы:
– Шекли!
Он огляделся, но в этот момент поблизости никого не было. Тогда он произнес:
– Да?
– Это я, альтернативный Шекли.
– Откуда тут взяться альтернативному Шекли?
– А вот такие претензии предъявляй не мне, а Вселенной, которая по известным только ей причинам не терпит пустоты. Когда ты отправился в Портал, каковой является мостиком между двумя мирами, но не является полноценным миром, – образовалась полость. Чтобы эту пустоту заполнить, Вселенная создала меня.
– Так, значит, ты на Земле, а я в Портале?
– Соображаешь, малыш.
– И как же мы будем обращаться друг к другу? – спросил Шекли, моментально вычленив суть проблемы.
– Да придумаем что-нибудь, а пока давай ты у нас будешь Шекли, а я согласен на более простое и привычное Боб. Со временем мы вновь сольемся в единое целое, с которого и начинали. Поскольку ты завладел лучшей частью, тебе и придется разыскивать мир, которого желает душа, а я побуду здесь, на Земле, и попытаюсь разобраться со счетами.
– То есть писатель у нас – ты?
– И писатель, и наследник писательских долгов, – вздохнул Боб.
– Да я к ним привык, вообще-то, – пожал плечами Шекли.
– Все равно не мешало бы от них избавиться, – сказал Боб.
– Что предлагаешь?
– Ты живешь в рассказе, снуешь через Портал туда и сюда, а я живу на Земле и пишу рассказ.
– Но разве можно жить в рассказе?
– Можно, как видишь. Ступай, ищи мир, которого душа желает.
– Тебе легко говорить. А я уже сколько времени торчу в Портале, и ничего еще не случилось, кроме дурацкого разговора с похожим на чеха парнем. Такой рассказ у тебя вряд ли примет заказчик.
– Знаешь, а ведь ты прав. Пора добавить драйва. Кажется, я смогу подбросить тебе несколько персонажей и сюжетных поворотов.
– Они бы совсем не помешали.
– Коли так, жди. Я вернусь, как только найду что-нибудь подходящее. До скорой встречи в эфире.
И связь прервалась. Еще некоторое время Шекли размышлял над услышанным и дивился, до чего же речь Боба похожа на речь его самого. Такие же панические нотки, такая же привычка использовать слова, плохо подходящие к ситуации, такая же бравада висельника.
К вечеру кругом все стихло. Шекли нашел себе ночлег в ничейном кабинете. Там был старенький телевизор, настроенный на канал, по которому крутили «Звездный путь» вперемежку с «Морком и Минди».
Спал он на паласе, а утром обнаружил в ящике стола коробку хлопьев «Ралстон Пурина» и молоко «Эверласт». Позавтракав, Шекли умылся и побрился в соседней душевой и вышел в коридор.
Из дальнего конца коридора доносился шум. Это был весьма необычный набор звуков: женские вздохи, мужское натужное кряканье и скрежет чего-то металлического, перемещаемого волоком по мрамору. Наконец появились источники шума.
Шекли увидел перед собой мужчину не меньше семи футов ростом, с комплекцией Геракла, одетого в львиную шкуру. Живот незнакомца не выказывал ни малейших признаков превращения в пузо – это были литые кубики мышц. Поросячьи глазки глядели очень недобро. Еще, пожалуй, стоит упомянуть палицу, сделанную из какого-то прочного металла, в одной руке и цепь в другой. И на этой цепи здоровяк тащил дюжину плачущих женщин, в том числе и матерей с младенцами на руках.
– Как это понимать? – спросил Шекли.
– Я Свирепый Варвар, – ответил полуголый исполин. – А это мои пленницы.
– Зачем тебе пленницы?
– Они станут моими женами, как только я доберусь до мира, которого желает душа.
– И как ты собираешься до него добраться?
Свирепый Варвар ухмыльнулся и помахал палицей:
– Пробью себе дорогу.
На шее у Свирепого Варвара Шекли заметил пластмассовую коробочку, висящую на серебряной цепочке.
– Что это? – спросил он.
– Данный объект можно классифицировать как «машина Орфея». Представляет собой музыкальное устройство, передающее нежные, успокаивающие звуки, пригодные для слухового восприятия. Выражаясь словами поэта Теннисона, «есть музыка, чей вздох нежнее упадает, чем лепестки отцветших роз, нежнее, чем роса, когда она блистает, роняя слезы на утес» . Для меня нечто подобное совершенно необходимо по причине моей вспыльчивой до крайности натуры – без машины Орфея я бы давно в буквальном смысле лопнул от злости. Не поздоровилось бы и этим очаровательным дамам, находящимся на моем попечении.
– Подожди минутку, ладно? – попросил Шекли.
Он заскочил в пустой кабинет и затворил за собой дверь.
– Боб! Ты здесь?
– А где еще мне быть, если не здесь?
Шекли не отреагировал на язвительный тон.
– Это ты ко мне Варвара подослал?
– Хотелось добавить в фабулу остроты, оживить ее чуточку.
– У него в плену женщины! Он их порабощает!
– Это уже его личная инициатива, я ничего такого не планировал. Чертовы бифуркации!
– И все-таки зачем ты придумал этого парня?
– Ну, надо же с рассказом что-то делать. Ты сам сказал, что неважно получается. Откуда ты родом, не забыл? Из пульп-литературы. Вот и вернись в безоблачное прошлое.
– Но мне нормальный собеседник нужен! Чтобы было с кем пообсуждать рассказ, поспорить.
– Используй формулу.
– Какую еще формулу?
– Ты прекрасно знаешь какую. Поскольку вырос, как и я, на старых пульп-журналах. Когда нам нужно, чтобы люди делали то, чего мы от них хотим, применяется специальная формула.
– И чего я хочу от этого дылды в львиной шкуре?
– Пусть он потратит чуток своей недюжинной силушки для твоего перехода в Соседний Мир.
– Это же Портал, тут силовой путь неприемлем, – возразил Шекли.
– А что приемлемо?
– Не знаю, но лобовые атаки точно не годятся.
– Почему бы не попробовать?
– Потому что этот Свирепый Варвар мне не помощник. Глуповат он, если на то пошло.
– А по мне, он достаточно смышлен для варвара.
– Все равно эта идея не годится, она переусложняет структуру рассказа.
– Ладно, – вздохнул Боб, – может, я и правда перемудрил – столько забот в последние дни навалилось. Придумаю что-нибудь еще. До связи, приятель.
Шекли хотел порасспросить насчет машины Орфея, но Боб успел отключиться.
Когда Шекли вернулся в коридор, там уже не было Свирепого Варвара. Правда, кое-где на ковровом покрытии остались следы ржавых цепей и потерянные заколки для волос.
Остаток дня Шекли провел, слоняясь по коридорам и кабинетам и пытаясь найти дорожку в Соседний Мир. На ночлег он опять расположился в бесхозном офисе. Посмотрел по телевизору старую серию «Морка и Минди», а потом «Звездного пути». Примыкающая кухонька была набита коробками со съедобными хлопьями, а в холодильнике нашлись замороженные гамбургеры. Смерть от голода не грозила.
Он поспал на диванчике, а проснувшись, приготовил себе миску «Ралстона» с молоком. Затем, после бритья и мытья под душем, продолжил блуждания по Порталу.
Шекли постоянно одолевали тревожные мысли. Что, если Боб, его оставшееся на Земле альтер эго, малость туповат? Подсунуть Варвара в качестве главной движущей силы сюжета…
Впрочем, что толку думать об этом? Умственные способности Боба – это умственные способности Шекли, а рассуждать о своих умственных способностях – верный способ их растерять. Да и Боба нельзя судить слишком строго: он в долгах как в шелках, завален счетами. Шекли радоваться надо, что сам он от всего этого избавлен. Тут, в Портале, счетов и долгов нет… Но тут и дома нет, если вдуматься. Ни вкусной еды, ни красивой молодой женщины, встречающей его по вечерам, раскинув нежные объятия либо держа в руках дымящуюся кастрюлю. А хуже всего, что нет и рассказа. Сюжет ну никак не вытанцовывается.
Ни долгов… ни женщины. Кажется, для подсознания Шекли это равноценные понятия, но так это или не так, не представляется возможным выяснить. Когда он переберется куда душа желает – в волшебное, восхитительное место, – найдется ли там для него женщина? Или надо было захватить уже имеющуюся, заковать в цепи и затащить в Соседний Мир силой? Почему-то это не кажется правильным. Бобу вряд ли понравится.
Шекли помотал головой, выбросив из нее неприятные мысли, и пошел в вестибюль Портала, где стояли торговые автоматы с сэндвичами, чили и горячим супом, а еще раскладушки со спальными мешками – для тех, кто пока не нашел дорогу в Соседний Мир.
Шекли наелся, напился и улегся спать. Его растормошили и прошептали в самое ухо:
– Шекли, вы проснулись?
Он открыл глаза и испытал серьезную потребность в кофе.
Говоривший, как будто прочтя его мысль, вложил в руку стаканчик. Шекли с удовольствием хлебнул горяченького.
– Спасибо преогромное! А сахару у вас нет? Впрочем, не важно. Кто вы?
– Друг. Меня прислал Боб.
– Он тоже Шекли, – кивнул Шекли.
– Боб сказал, вам нужен помощник, – сообщил разбудивший его мужчина шепотом Петера Лорре, знаменитого когда-то киноактера. – И вот я здесь.
– Помощник? И какую именно помощь вы имеете в виду?
– Ну, во-первых, сюжетный поворот. А во-вторых, вы, кажется, собирались в Соседний Мир?
Незнакомец уселся на диванчик рядом с Шекли и оказался поджарым и мускулистым платиновым блондином лет тридцати пяти, со стрижкой «ежик». Что-то в чертах его лица наряду с иностранным акцентом в шепоте подсказало Шекли: это, скорее всего, не коренной американец. Блондин был одет в черную кожу, но на рок-звезду не смахивал.
– Как вас зовут? – прошептал Шекли.
– Эрих фон Тюрендельдт, к вашим услугам, – прошептал собеседник голосом Петера Лорре и протянул руку в перчатке.
– Немец? – спросил Шекли.
– В прошлом и будущем, – подтвердил Эрих.
– Это как понимать?
– Нынешнее правительство моей страны лишило меня национальности. Не желают иметь со мной никаких дел, представляете? Я объявлен негерманцем и подлежу аресту на месте. Вот же болваны!
– Чем же вы их так прогневили?
– Отстаивал непопулярные воззрения, – ответил Тю рендельдт. – Но давайте не будем сейчас об этом. Больная тема, знаете ли. Я человек без гражданства. Ничего, все изменится, когда нам удастся завоевать Соседний Мир…
– А мы что, будем его завоевывать? – спросил Шекли. – Я думал, просто погуляем там, ну, может, немного поживем.
– Друг мой, в жизни все не так просто. Чему нас учит история Европы? Если вам хочется чего-нибудь хорошего, надо его хватать и держать крепко-крепко.
– Это относится даже к таким… гм… эзотерическим вещам, как миры, которых желает душа?
– К ним в первую очередь! Видите ли, места по-настоящему желанные, такие как Соседний Мир, битком набиты нежелательными элементами.
– А я думал, в Соседний Мир никому не заказан путь, – вздохнул Шекли.
– Пока так и есть. Вернее, так было – но недавно там пришла к власти неарийская кафкианская организация. Я не собираюсь мириться с подобным положением дел. Нежелательные элементы отправятся туда, где им самое место, – в ад, навстречу вечным мукам. У нас, у праведников, отмщение, и мы воздадим!
Шекли решил перевести разговор в другое русло. Этот Тюрендельдт явно опасен, и не хочется иметь с ним никаких дел. Запросто можно попасть в число нежелательных элементов, которых этот праведник без гражданства намерен спровадить в ад.
– Есть какие-нибудь идеи или планы? – спросил Шекли.
– Да, все уже на мази. Как у вас, у американцев, говорится: то, что вообще стоит делать, стоит делать хорошо. Взяточники получают на лапу, неподкупных я устраняю, причем так ловко, что никто меня не заподозрит. Сегодня мы сможем войти в Портал, а если повезет, то и через мост перейдем.
– Это так мы собираемся попасть в Соседний Мир?
– Конечно. А какие еще есть способы?
– Что же вас до сих пор удерживало?
– Политика, – ответил фон Тюрендельдт. – И злая воля некоторых нежелательных элементов, окопавшихся в высших эшелонах власти. Вставайте, надо идти немедленно.
– А вы не пытались их как-нибудь убедить?
– Поверьте, все не так просто. Они очень хорошо охраняют проход в Соседний Мир. И не пропускают тех, кто не может доказать свою безусловную лояльность существующему режиму. А поскольку верховное руководство до сих пор не решило, какие доказательства можно считать удовлетворительными, охрана не пропускает вообще никого.
– Неужели все так безнадежно?
– Было бы безнадежно, если бы по пути сюда я не раздобыл одно действенное средство.
– И что же это за средство? – спросил Шекли.
– Вот оно! – И фон Тюрендельдт протянул коробочку, которую Шекли видел на шее Свирепого Варвара.
– Машина Орфея! – воскликнул Шекли.
– Я это называю шкатулкой Валгаллы, – возразил блондин. – Ну да, она музицирует, но только для маскировки своего истинного предназначения. Мой друг, на самом деле перед вами эффективнейшая пропагандистская машина. С ее помощью можно кого угодно убедить в чем угодно.
– Вы хотите сказать, что охрана Портала, послушав музыку, пропустит нас?
– Это кажется невероятным. Однако результат будет именно таким.
– Машину вам Варвар дал?
– Я его уговорил, скажем так. – Блондин постучал по кобуре на поясе, из которой выглядывал серый автоматический пистолет – парабеллум, судя по зловещей форме рукояти. – Дырка в коленной чашечке отменно располагает к сотрудничеству. Еще две пули в череп гарантируют нерасторжимость сделки.
Фон Тюрендельдт повел Шекли к лифту, который доставил обоих в пустой подвал – огромный, плохо освещенный, пестрящий запретами: «Только для персонала!», «Вход по пропускам класса ААА!», «Вооруженная охрана и псы-снайперы имеют право уничтожить нарушителя на месте!». Предупреждений было великое множество, грозных и очень грозных.
– Вы уверены, что мы правильно идем? – спросил Шекли.
– Путь вниз и путь вверх – один и тот же путь, – ответил фон Тюрендельдт пугающим шепотом.
Они приблизились к большой медной двери. На ней висела табличка: «Далее – вечное проклятие! Вас предупредили!»
– Ох, не нравится мне все это, – сказал Шекли.
Они отворили медную дверь и по лестничным маршам, а потом по скобяным лестницам спустились через большие помещения с бетонными стенами и мерцающими флуоресцентными лампами. Эти парковки пустовали, если не считать одного-двух забытых «БМВ». По мере продвижения путников слабело освещение, помещения встречались все менее ухоженные, с сором на полу, с плесенью на стенах, с паутиной в углах. Наверху время от времени лязгало, клацало или брякало; Шекли не удавалось понять по звукам, что там происходит.
Позади остался тюремный блок, разделенный на камеры с решетками. Там было сыро, зловонно и пусто, если не считать одинокого скелета в цепях; гримасничающий череп тянулся к источнику света, все к тем же мерцающим на потолке ртутным лампам. То была территория утраченных надежд и нарушенных обещаний.
– Это место вроде бы зовется Пучиной Отчаяния, – шепнул фон Тюрендельдт.
– Кажется, предложенный вами путь может привести лишь туда, где еще хуже, – заметил Шекли.
– Надо верить! Нельзя воспринимаемое считать истинным!
– А каким его следует считать?
– Все то, что мы здесь воспринимаем, суть предчувствие рока – независимо от результата.
– Это факт? – спросил Шекли с глубочайшим, хоть и никак не проявившимся внешне сарказмом.
Спустя какое-то время они заметили, что по их следам движется некто очень массивный. Шаги приближались и вселяли страх. А еще слышался скрежет когтей по бетонному полу.
– Не обращайте внимания, – посоветовал фон Тюрендельдт. – Поверьте, ожидание ужасного конца ужаснее самого этого конца, каким бы он ни был ужасным.
Они повернули за угол и едва не уперлись в чудовище. То был гигантский ящер, стоящий на могучих задних лапах. Передние лапы, маленькие, он держал перед грудью. Из кошмарной пасти выглядывали большущие треугольные зубы. Даже слабоумный узнал бы тираннозавра, одного из самых опасных исполинских ящеров, до сего момента считавшихся вымершими.
– Иногда конец бывает ужасней, чем ожидание его, – проговорил тираннозавр. – Мы это называем фактом воображения. Воображение – это процесс придумывания, а факт – реализация придуманного. И то и другое может научить нас кое-чему полезному.
– Например? – спросил фон Тюрендельдт.
Тираннозавр махнул левой передней лапой и длиннющим когтем распорол Тюрендельдту живот. Блондин со стрижкой «ежик» едва успел ахнуть от неожиданности, как его внутренности упали на пол, а сам он упал сверху. Ящер снял с кровавого трупа машину Орфея.
– Этот наглец никому не нравился, – задумчиво проговорил тираннозавр, – но все же он сделал кое-что полезное. – И ящер осторожно покачал машину Орфея на серебряной цепочке.
– И что за урок я должен из этого извлечь? – Шекли было не до изумления, у него очень болели ноги, да и вообще настроение оставляло желать лучшего.
– Преимущество фокального персонажа в том, что самое худшее всегда случается не с ним.
– Ну вот откуда такие речи, а? Ты же безмозглый ящер, извини за прямоту. Философствовать тебе не полагается.
– Между прочим, это твой интеллект решает, какие речи мне вести.
Интеллект Шекли принял вызов. Очевидно, дело в древ ней наследственности, подумал он. Тираннозавры считаются самыми умными из гигантских ящеров. Располагая мозговыми извилинами и противопоставленными пальцами, они изобрели сознание – и это в те времена, когда человек представлял собой трусливое лемуроподобное существо с ничтожными шансами на выживание. И если бы тот астероид не врезался в Юкатан и не уничтожил ящеров-исполинов, человечество вряд ли получило бы толчок к развитию…
Да, динозавры более не существуют – кроме вот этого. Но и его явно создал Боб в каких-то своих целях.
Далее Шекли предположил, что это, должно быть, самая последняя попытка Боба довести сюжет до желаемого финала. Вот только какого финала он желает?
Едва Шекли подумал об этом, как услышал музыку, и была она столь чудесна, что восхищение ею пересилило страх перед дальнейшим развитием событий. Он уже не скорбел по безвременной кончине Тюрендельдта. Сладостные звуки подчинили мозг Шекли своему волшебному ритму – упорядочивающему, умиротворяющему, гармонизирующему. Сами собой отпали ненужные мысли, словно перхоть под воздействием целебного лосьона.
Он поднял взгляд. Тираннозавр играл для него на машине Орфея.
И тогда Шекли задал вопрос, который не мог не задать. Тем более что и ящер, похоже, ждал его.
– Как такое может быть?
– Шекли, тебе необходимо понять, что ты деталь сюжета. И вместе с тем ты его автор. Я тоже деталь сюжета, меня прислал Боб, чтобы ускорить работу и привести тебя в Совершенно Замечательное Место. И сейчас мы находимся в отправной точке.
Тираннозавр провел Шекли через последнюю медную дверь – в невероятное.
Внезапно Шекли оказался на солнечном просторе. Он стоял у обрыва. Чуть впереди начинался радужный мост и через бездонную пропасть тянулся к прекрасной новой земле.
Но у входа на этот мост стояли охранники в черной форме. При виде вновь прибывших они угрожающе нацелили оружие.
– Стой, кто идет! – пролаял их начальник.
– Тираннозавр и человек, – ответил ящер.
– Пропуска есть? Пропусков нет. Значит, проход запрещен.
Тираннозавр включил машину Орфея, и она спела стражам о родном доме и о неотъемлемом праве человека на возвращение туда. Без всяких слов, неоспоримым языком эмоций она доказала: человеку не нужны дурацкие пропуска, он может свободно разгуливать везде, куда ведет его воображение.
И стражи размякли под расслабляющую, урезонивающую мелодию. Они убрали оружие и разомкнули цепь, протянутую поперек радужного моста.
– Хоть убей, не пойму, почему я это делаю, – говорили они друг другу.
А потом охрана пела осанну, пока Шекли и тираннозавр шли по мосту к новой земле.
Там невдалеке начинался лес, и к нему галопом помчался тираннозавр. Что же до Шекли, то он у лесной опушки, на зеленом лугу, углядел человеческий силуэт и с воодушевлением направился к нему.
Это была женщина. Причем молодая и красивая, обликом не так уж и отдаленно схожая с Полетт Годдар и многими другими прелестницами Земли. В ее чертах и движениях сквозила нега, сулящая Шекли вечное неземное блаженство. Он шел к юной деве, распахнув объятия.
Но та встретила его взглядом, исполненным изумления и досады.
– Что это ты задумал, можно поинтересоваться? – язвительно спросила она.
И в тот миг Шекли познал печаль и горечь неразделенной любви. Ведь эту женщину он возлюбил с первого взгляда. Но правда же, разве может сие небесное создание испытывать к нему ответные чувства?
Тут раздался гром галопа. Возвратился тираннозавр.
– Забыл свой долг перед сюжетом! – повинился он. – Прости меня, Шекли. В лесу я заметил симпатичную тираннозавриху и позволил себе кратковременную автономность. Конечно же, сначала надо довести работу до конца.
И он навис над Шекли, громадный и смертоносный. В солнечных лучах заблестели клыки и когти.
И в тот миг Шекли познал леденящий ужас. Неужели вот так все и кончится? К нему приближался исполинский коготь. Шекли стоял столбом, в жилах замерзла кровь. Расстояние между ним и когтем быстро сокращалось, а разморозиться, чтобы обратиться в бегство, он никак не мог.
То был момент страшного ожидания, сменившийся моментом великого облегчения, когда огромный коготь остановился в нескольких дюймах от лица Шекли. С него что-то свисало.
Машина Орфея.
– Ты отдаешь ее мне? Это в высшей степени любезно с твоей стороны, но я не понимаю, чем заслужил…
– Единственная цель моего бытия, задача, ради которой я создан, – отвечал тираннозавр, – это продвижение сюжета. Но хоть я и нужен только для этого, некоторая самостоятельность мне все же дозволена. Вот она-то и ударила мне в голову, заставив забыть ненадолго о моем долге, каковой заключается во вручении тебе, Шекли, сего инструмента для любовного замирения.
Шекли принял машину Орфея. Нажал на кнопку и направил штуковину на девушку. Заработала мудреная алхимия, позволяющая сводить сюжетные концы с концами, и у красавицы смягчился взор, и раскрылись уста, и она сказала:
– Это ведь ты, да? Тот, кого я ждала так долго?
– Да, это я, тот самый! – вскричал Шекли.
Но к его торжеству примешалась досада, ибо он вдруг ощутил тяжесть в рассудке.
Это был Боб, ухитрившийся примчаться с Земли на крыльях собственной сюжетной машины. Теперь они с Шекли делили один мозг на двоих.
– На этот раз обойдемся без монодиалогов, – сказал Боб. – Говорить будем с ней, а не друг с другом.
И Боб Шекли, не разделенный более напополам, взглянул на девушку. А она смотрела на него. Он снова развел руки. Она бросилась в его объятия, прижалась.
– Все-таки тут еще много непонятного, – сказал Шекли, но в голове зазвучала музыка машины Орфея, и необходимость докапываться до сути куда-то испарилась.
Машина Орфея пела ему, что с исчезновением потребности в докапывании до сути начинается мудрость. Поэтому Шекли предпочел думать о другом – о том, как рука об руку с девушкой пойдет в девственный лес на поиски чего-нибудь очень хорошего… ну, по крайней мере, пригодного в пищу.

Ад на Кваваре

Полет через пояс Койпера не обошелся без происшествий. Хотя курс был рассчитан заранее, Джонсону пришлось корректировать его на ходу, чтобы увильнуть от смертоносных глыб металла и грязного льда, которые неслись против потока в Саргассовом море за орбитой Нептуна. Но вот сложности позади, и Джонсон почти у цели. Эта цель – Квавар, малая планета диаметром в половину Плутона. Достойный полигон для первой попытки тер раформирования.
Корабль начал плавное снижение. Джонсон затаил дыхание, потом медленно выдохнул. Планета приближалась: он видел это на бортовых экранах. Металлическая посадочная тренога коснулась поверхности, и у Джонсона снова перехватило дыхание – одна из трех опор соскользнула, и он едва не вскрикнул от испуга. Но наконец космолет встал ровно и устойчиво, и можно было перевести дух.
Спустя немного времени Джонсон в раздувшемся космическом скафандре стоял на грунте и рассматривал планету, названную в честь великой созидающей силы из легенд индейцев тонгва. Творец всего сущего, по представлениям индейцев, не имел ни формы, ни пола, хотя чаще Квавара все-таки называли «Он». Танцами и пением Квавар вызывал к жизни иные сущности – сначала Вейвота, Небесного Отца, а потом уж они вместе, распевая и танцуя, создали Чихуит, Мать-Землю. Божество за божеством присоединялись к танцу, пока общими усилиями не про извели на свет семерых гигантов, держащих мир. Мир обставили холмами, равнинами, горами и лесами, океаны наполнили водой. Потом появился Тобо-хар, первый мужчина, и Пахавит, первая женщина.
Нечто подобное НАСА собиралось сделать с этой планетой – терраформировать ее, снабдить атмосферой и источником тепла, а затем населить людьми. Джонсону выпало провести последнюю проверку местности перед прибытием бригад терраформистов. Он прилетел на неделю раньше срока – чуть ли не впервые за всю историю человечества проект НАСА опережал график.
Удачное расположение Квавара обеспечивало землянам отличный плацдарм для рывка в Галактику. На пленке и фотографиях небольшая планета с пересеченным ландшафтом выглядела вполне привлекательно. Но камеры телескопов иногда пропускают самые простые вещи или искажают действительность. Так что, прежде чем начинать проект, нужно было все хорошенько проверить.
Джонсон выгрузил из корабля вездеход – одну из маленьких умных машин, придуманных НАСА. Машинка, похожая на гибрид паука и гусеницы, плавно двинулась вперед, огибая обледеневшие валуны и зияющие ущелья. Джонсон внимательно смотрел по сторонам и через некоторое время заметил вход в глубокую пещеру – ничего похожего он не видел на снимках. Остановив вездеход, Джонсон вышел и направился по широкому тоннелю в темноту. В конце пещеры свет его фонарика уткнулся в преграждающую путь массивную стальную плиту. В нее была встроена дверь со стеклянным или, во всяком случае, прозрачным окном, так что можно было заглянуть внутрь.
Стальная плита. Дело рук человеческих. Кто-то здесь уже побывал! А может, они все еще здесь? Удивительно. Явное свидетельство того, что на планете когда-то была цивилизация. Джонсон коснулся стали. Нет, природа никогда не создала бы ничего подобного без помощи разума.
Он заглянул в стеклянное окошко и увидел большую комнату, освещенную невидимым источником света. Стены были задрапированы яркими тканями с узором. Джонсон не мог толком различить изображений, но был вполне уверен, что природа и такого никогда не создаст.
Его обуревали противоречивые желания. Голос разума приказывал вернуться на корабль и радировать о находке в Хьюстон. Но он знал, что тогда случится. Ему объявят, что он сошел с ума. Стальная плита на Кваваре? Да ладно! А если он убедит их, что не свихнулся, – например, отправит фото, – то ему велят ничего не трогать. Скажут, чтобы ждал на корабле, пока не прилетит группа экспертов, у которых есть специальные полномочия для осмотра важных артефактов. Ученые начнут ломать голову над загадкой стальной плиты, и о Джонсоне все забудут. Такая перспектива возмущала его до глубины души. Это его открытие, он сам все исследует и получит все лавры! Наконец, находка может повлиять на планы Хьюстона относительно терраформирования планеты, а это как раз его область ответственности.
Но он так и не успел принять решение: стальная дверь начала медленно открываться, двигаясь на хорошо смазанных петлях. Джонсон от неожиданности попятился. Наверное, он задел какой-то механизм, установленный здесь давным-давно.
Что за чертовщина скрывается за дверью? А вдруг она опасна?
Джонсон напряг мышцы, готовясь бежать. Он безоружен. Никто не счел нужным снабдить его оружием для обследования маленькой мертвой планеты.
Но чудеса не закончились. Когда дверь распахнулась настежь, он увидел, что в комнате стоит мужчина. Джонсон разинул рот, но не смог произнести ни слова.
– Ну, входите же, – сказал неизвестный. – Не стоит выпускать воздух и тепло.
Эти слова имели смысл – в отличие от всего происходящего. Борясь с головокружением, Джонсон вошел в комнату, и дверь скользнула на место.
Мужчина выглядел вполне по-человечески. Худощавый, среднего роста, с виду лет тридцати пяти, в черном вечернем костюме, черном галстуке-бабочке и черных туфлях. Когда он повернулся, полы пиджака распахнулись, и стало видно, что он подпоясан черным кушаком. Лицо у него было очень бледное, с мелкими и правильными чертами, даже, можно сказать, красивое. Волосы аккуратно причесаны, но по бокам слегка приподнимаются, как пара рожек.
– Что за черт?.. – выпалил Джексон.
– Так вы догадались?
– О чем?
– Значит, не догадались, – заключил мужчина. – Но скоро поймете. Как бы то ни было, босс с радостью все вам объяснит. Идемте, прошу вас. Меня зовут Слатин.
– Что вы здесь делаете, Слатин?
– У меня много разных обязанностей, и одна из них – исполнять роль дворецкого. Правда, до сих пор в таких услугах потребности не возникало. Прошу сюда. Боссу не терпится встретиться с вами.
– Боссу? Кто это?
– Он сам все объяснит.
Тронув Джонсона за локоть, человек в черном провел его через комнату и откинул драпировку, за которой обнаружилась причудливо изукрашенная медная дверь. Сложный барельеф, выполненный в весьма реалистичной манере, изображал людей в разных, иногда крайне непристойных, позах. От прикосновения Слатина дверь плавно отворилась.
За письменным столом черного дерева сидел крупный лысый мужчина в смокинге. Он поднял глаза на Джонсона:
– А, парень с Земли, и на неделю раньше срока. – Босс с неудовольствием покачал головой. – Нужно было давно нам отсюда переместиться. И ведь все же спланировал! А тут на тебе! Вы являетесь неделей раньше! Сколько знаю вас, людей, никогда не слышал, чтобы хоть один научный проект шел с опережением графика. Честно говоря, мне больше нравились те дни, когда вместо ученых у вас были алхимики. У них никогда ничего не получалось. Зато идеи были красивые.
Джонсону показалось, что он уже видел этого человека. Покопавшись в памяти, он понял, что босс как две капли воды похож на Сатану из «Семи шагов к Сатане» Абрахама Меррита. Но это же просто книга. Вряд ли Меррит общался с потусторонними силами… Хотя кто его знает?
Босс меж тем продолжал:
– Ну, что сделано, то сделано, а что не сделано, то опять же не сделано. Должно быть, я получу адский нагоняй за то, что позволил человеку краем глаза увидеть работу нашей конторы – как наказывают после смерти, кого, где и так далее.
– Вы хотите сказать, – Джонсон сглотнул, – что это ад?
– Вообще-то, да, дорогой мой. Думал, вы уже сообразили. – Босс улыбнулся. – Но, видно, вы, технари, не слишком сообразительны.
– А чем вы докажете, что это ад?
– Очень скоро я предоставлю вам все доказательства. Но пока насущный вопрос: что делать с вами? Самое на первый взгляд простое решение – убить. Ваше начальство в Хьюстоне, возможно, даже не заметит пропажи, ведь оно так спешит запустить проект. – На мгновение он задумался. – Но парень на небесах, который следит за перышками каждой птахи, может обратить на это внимание. Так что убийство – не лучший выход. Интересно, есть ли другой?
Он уставился на Джонсона большими бесцветными глазами, и тот почувствовал, что его жизнь висит на волоске. Этот безупречно одетый здоровяк всерьез размышляет о его ликвидации. Теперь он разглядел, что на драпировках изображены пытки. Но ведь решение пока не принято, значит шанс на спасение есть.
– Босс, – сказал он, – я ничего не видел.
Босс улыбнулся:
– Вы на верном пути.
– И этого разговора никогда не было.
– Все лучше и лучше. Но предположим, я скажу, что разговор все-таки был. Что вы ответите?
– Галлюцинация, – торопливо произнес Джонсон. – Иногда со мной случаются странные вещи. Но я о них никому не рассказываю, ведь это может повредить моей работе. Решат, что я чокнулся, и карьере конец.
– Что ж, – подытожил лысый собеседник, – в целом ваше благоразумие меня устраивает. Давайте-ка я вам все покажу, пока буду обдумывать ваше дело.
Он поднялся и подошел к Джонсону, оказавшись на полторы головы выше его. Взяв под руку, повел его к двери. За ней находилась небольшая комната, там стояли две сияющие колесницы из дерева и бронзы.
– Вот это – колесница Тора. Другая принадлежит Фаэтону. Мы поручили им переправить наше оборудование на новое место. Оба недовольны, считают, что заниматься перевозками ниже их достоинства. Но они состоят у нас в штате, так что вынуждены подчиняться.
Они пошли вдоль стены к очередным экспонатам – ямам, или, скорее, шахтам. В их глубине пылало серное пламя, распространяя вокруг себя волны жара и густые облака черного дыма. Джонсон едва не задохнулся от жуткого смрада.
– Это огненные ямы, в них мы поджариваем людей, – объяснил босс. – А вон там, за ними, – ледяные ямы, там мы людей морозим. Лед и пламя находятся рядом в силу неких причин, связанных с энергообменом. Не просите, чтобы я вам их объяснил. Если честно, в школе дьяволов я провалил экзамен по лженаукам. Это работает – вот и все, что я знаю.
– У вас здесь все боги древности? – спросил Джонсон.
Мысли о Торе и Фаэтоне отвлекали его от ужасного зрелища.
– Да, все боги Земли входят в нашу структуру. Ваши ученые разделались с ними давным-давно или же встроили во всякие психологические системы. Так что им выгоднее работать на нас.
Босс провел Джонсона по коридору.
– Здесь у нас дамский отдел, – пояснил он. – Мужчин и женщин мы держим порознь в качестве небольшой дополнительной пытки. Достаточно они пошалили на Земле, теперь обходятся без развлечений. Пришла пора помучиться. А уж это мы гарантируем – по полной программе. Обратите внимание на средневековые орудия пыток. Но, видите ли, у боли есть свои границы. Вы, люди, становитесь все выносливей, учитесь отгораживаться от боли, притворяться, что ее нет. После долгих тренировок вы вообще перестаете ее чувствовать. Это что-то сверхъестественное. Может, ваши ученые смогут объяснить. Я точно не могу. Иногда мы обещаем нашим клиентам общую вечеринку, если они будут себя хорошо вести. Но никогда не доводим дело до выполнения обещаний.
Джонсон в немом ужасе смотрел на корчащихся в огне и льдах женщин. Сатана повлек его дальше.
– А вот здесь у нас одна из преисподних Тибета. Обратите внимание на тибетских чертей – совершенно не похожи на европейских – скорее, на китайских или японских.
Они подошли к одинокому человеку, который карабкался на крутой горный склон с огромным валуном на плече.
– Это уже ад из числа древнегреческих. Сизифовы муки. Каменюку надо втащить на гору. Когда осужденный добирается до вершины, чертенок толкает камень, и тот катится вниз. Тогда бедняга возвращается вниз и начинает все заново.
Босс привел Джонсона в подобие гостиной, где возлежали в шезлонгах полуобнаженные дамы. Увидев гостей, они призывно замахали руками и стали посылать воздушные поцелуи.
– Женщин, которые не желают перевоспитываться, мы обучаем ремеслу суккубов. Иногда выпадает шанс отправить дамочку обратно на Землю, где она с упоением устраивает мужчинам адскую жизнь – пока не появится какой-нибудь заклинатель и не изгонит ее восвояси. Теперь сюда.
Они добрались до равнины с могильными холмиками.
– Погребальные поля, – объяснил Сатана. – Здесь зарыто множество мертвецов. Точнее, живых мертвецов. Мы закапываем их не слишком глубоко, да и почва песчаная, так что они легко могут выбраться наружу. На вид ребята не слишком приятные. Но, черт возьми, мы же не собираемся устраивать конкурс красоты! Вампиры, правда, попадаются очень даже ничего себе. Но мы обязаны наделять каждого хотя бы одной уродливой чертой, чтобы понимающий человек сразу мог понять, с кем имеет дело. Смотрите: слева от вас упыри! У них неважно с чувством равновесия, зато они невероятно сильные. Бывает, натравим на упыря псов-демонов и держим пари, как долго он протянет. Вы бы удивились, узнав, сколько собак мы так потеряли.
– Не сомневаюсь, – пробормотал Джонсон.
– А вон там зомби, – продолжал босс. – Тихая братия. Тоже довольно неловкие и с трудом держат равновесие. Вечно падают обратно в могилы. Поразительно, сколь неуклюжи некоторые разновидности живых мертвецов!
Он пронзил Джонсона таким взглядом, что космонавта пробрала дрожь.
– А теперь, думаю, пора завершить экскурсию и вернуться к вашему вопросу, – произнес босс. – Кто вы такой? Инспектор? Что это за профессия? Ага, понял: вы осматриваете местность и делаете выводы, на основе которых решаете, как быть дальше. Вот только зачем? У вас целая планета – прилетайте, расселяйтесь. Но вы, люди, как я слышал, любите дотошность и аккуратность. Значит ли это, что основная экспедиция прибудет все-таки вовремя?
Джонсон прочистил горло:
– Она… будет здесь через неделю.
– Ну, это лучше, чем я думал. За неделю мы успеем смотаться. И как следует за собой убрать.
Джонсон задумался: а не значит ли это, что и его самого уберут?
– Не беспокойтесь, мы оставим вас в живых. – Босс небрежно взмахнул рукой. – Говоря откровенно, мы хотели бы вас убить. Но есть закон, по которому никого нельзя забирать прежде времени.
Джонсон тайком перевел дух.
– В обычных обстоятельствах я бы рискнул, – заметил босс. – Но люди собираются занять другую планету, и это важный исторический момент. Он значительнее вторжения греков в Трою, важнее, чем поход монголов на Вену, масштабнее разграбления Рима готами. Это веха в истории человечества. Так что все будет чертовски тщательно контролироваться. Силы добра начеку. Если вы исчезнете по нашей вине, они об этом пронюхают, и тогда нам, чертям, это дьявольски дорого обойдется.
Сатана постучал по губам костяшкой пальца. Затем медленно проговорил:
– Но как мы можем поверить, что вы ничего не расскажете? Это проблема. Ладно, я решаю вас подкупить, если вы, конечно, продаетесь.
Понимая, в чем состоит альтернатива, Джонсон поспешно заверил:
– Я продаюсь.
– Рад это слышать. Мистер Джонсон, вы женаты?
– Нет. Операция очень рискованная, для нее выбирали холостяка.
Босс хихикнул:
– Они даже не представляют, насколько рискованная. Ладно, давайте посмотрим, пройдет ли у нас этот фокус. Елена, выходи!
Медная узорчатая дверь открылась, и вошла женщина. Она была одета в простую греческую тунику, на голове – венок из полевых цветов. Благодаря чудесному сочетанию пропорций ее лицо воплощало суть совершенной женственности. А фигура… о ней невозможно сообщить ничего, что не показалось бы непристойностью. Попросту говоря, это была самая желанная женщина на свете.
– Елена, это мистер Джонсон.
Она улыбнулась – эта улыбка, должно быть, покорила сотни мужчин.
– Здравствуйте, мистер Джонсон.
– Рад познакомиться, Елена, – откликнулся Джонсон, не в силах отвести от нее глаз.
– Елена, – сказал Сатана, – мистер Джонсон прибыл с твоей планеты. Он не грек и не привез никаких подарков, так что не надо его опасаться. Но все же у него есть один дар, который тебе может показаться бесценным.
– Что же это?
– Он может забрать тебя из ада и дать достойную жизнь в мире людей. Хочешь ли ты этого, Елена?
– Да! Да! Да! – Елена захлопала в ладоши.
– Но есть одно условие, – предупредил босс.
– Какое?
– Ты должна полюбить его.
Елена моргнула, пристально посмотрела на Джонсона, а потом сказала:
– Да, я могу его полюбить. Собственно, я уже его люблю.
– Елена быстро соображает, – заметил босс. – И вместе с тем она очень искренняя. Много лет она была доброй и верной женой Менелаю. Но потом объявился коварный Парис и обольстил ее. Она совсем потеряла голову.
– Увы! – Елена прижала тыльную сторону кисти ко лбу.
– Ну, Джонсон, вот вы и получили свое. Прекраснейшая женщина на свете влюблена и готова стать вашей спутницей жизни. Если вы того пожелаете.
– Желаю, – едва ворочая языком, промямлил потрясенный Джонсон.
– Конечно же, вы понимаете, что поскольку она была в аду, то по-прежнему принадлежит нам. Если мы услышим, что вы начали болтать о своих необычных приключениях на Кваваре, тут же утащим ее обратно.
– Понимаю. Но как мне объяснить ее появление?
Босс развел руками:
– Легче легкого. Она спряталась на вашем корабле, и вы нашли ее, только когда совершили посадку. Как считаете, начальство поверит?
– А что ему остается? – усмехнулся Джонсон. – Разве можно найти другое объяснение?
– Тогда решено. Ступайте, проводите свое обследование. И забирайте Елену с собой. Я говорил, что она прекрасно готовит? Лучшей спанакопиты , чем у нее, я в жизни не пробовал. Вы и впрямь везунчик!
Пьяный от счастья, Джонсон взял Елену за руку.
Когда они ушли, Сатана вызвал Слатина:
– Итак, вопрос с Джонсоном решен.
– Подкуп не в обычаях ада.
– В обычаях, если можно получить возмещение.
– И каково же оно будет?
Босс коварно улыбнулся:
– Где Парис?
– Кажется, мы отправили его работать с упырями.
– Ну, так вынь его из упырьей ямы да почисти. Для него есть дело.
– Какое?
– Когда будем переезжать на новое место, Париса оставим здесь.
Слатин изогнул бровь:
– Разве это не вызовет еще больше вопросов?
– Не беспокойся. Люди – большие мастера придумывать правдоподобные объяснения для того, что не укладывается в рамки науки или суеверий.
– И что будет делать Парис?
– То же, что и всегда. – Босс потер руки. – Его ремесло – обольщение. Он попытается вернуть Елену.
– Думаете, получится? Елена с тех пор сильно изменилась.
– Ставлю на то, что он справится. Парис в свое время соблазнил прекраснейшую женщину на свете. Они были вполне счастливы, пока Одиссей не отколол номер с деревянным конем, после чего Троя пала и всех приличных людей в ней перебили. Конечно, Елена вспомнит старые добрые деньки, проведенные с Парисом.
Слатин покачал головой.
– А она не побоится вернуться к Парису? Ведь за это ее ждет ужасная кара.
– Страх удержит ее, но лишь на какое-то время. Потом я явлюсь к ней во сне и скажу, что бояться нечего – никто не будет наказывать ее за поступки, столь свойственные людям и вполне простительные. Конечно, я солгу. Но такова уж моя дьявольская натура.
– А Джонсон? Вы вернете его сюда для расплаты?
– Пожалуй, нет, – решил Сатана. – Его карой будет жизнь без Елены. Изящно, правда?
– Очень. Но что, если, – Слатин указал вверх большим пальцем, – что, если ангелы пронюхают?
– Ну, тогда нас ждет адская расплата. – Босс развел руками. – Но разве Сатана может устоять перед возможностью провернуть такую отличную интригу? Ангелы меня поймут.
Слатин усмехнулся:
– Я бы на это не рассчитывал.
– А кто рассчитывает? Мне плевать. Я просто хочу повеселиться.